Дмитрий Дашко – Бронепоезд на Порт-Артур (страница 28)
– Прост, компактен и надёжен. Не сложнее молотка.
Расстаемся мы с Яковом Семёнычем не друзьями, и даже не приятелями, но вполне мирно.
Смотрю на часы – заговорились мы с журналистом, однако. Рискую опоздать в госпиталь.
Оглядываюсь по сторонам и свистом подзываю к себе одного из многочисленных рикш у вокзала. Босоногое такси шлепает голыми пятками, качу по Ляояну, словно фон-барон.
Небольшой шеренгой стоим в госпитальном коридоре все, кто выжил из эскадрона особого назначения, и примкнувший к нам Скоропадский. Только Горощеня всё ещё в палате, по-прежнему без сознания.
Тут же и другие пациенты, на кого просыпался дождь наград.
Куропаткин вместе с наместником Алексеевым медленно идут мимо нас. Командующий останавливается напротив меня.
– Ну-с, господин ротмистр, хотел я вас было под суд за невыполнение приказа, да победителей не судят. Поздравляю святым Владимиром с мечами и золотым оружием за храбрость.
Куропаткин пожимает мне руку и протягивает орден и саблю с золочёным эфесом.
– С-служу ц-царю и Отечеству!
Куропаткин делает шаг к следующему за мной в строю Скоробуту.
В этот момент в коридор быстрым шагом входят Николов и какой-то офицер военной жандармерии – немолодой сутулый штабс-ротмистр.
Не знаю почему, но всеми фибрами души чувствую грядущие неприятности.
Николов смотрит на меня как-то странно.
Они подходят к командующему, военный жандарм что-то негромко говорит Куропаткину и Алексееву, косо поглядывая в мою сторону.
Куропаткин суровеет лицом.
– Ротмистр, только что обнаружено тело Соколово-Струнина. Он убит.
– К-как? Кто же его уб-бил?
В разговор вмешивается жандармский офицер:
– Как кто? Вы и убили, ротмистр? Больше некому.
Глава 12
Критическим взором смотрю на Николова.
– Сергей Красенович, вы серьёзно думаете, что это я?
Тот мрачнеет.
– Николай Михайлович, обещаю – мы во всём разберёмся… Но пока…
Ему крайне неловко, он мнётся, избегает смотреть мне в лицо.
– Я арестован? – Проклятое заикание исчезает напрочь, словно его и не было.
Вот что значит стресс! Мигом излечивает от мелких болячек.
– Задержаны. Пока! – отвечает за Николова жандарм.
Не верю своим ушам.
– Соблаговолите следовать за нами на гарнизонную гауптвахту, – продолжает жандарм. – Надеюсь, вы не станете оказывать сопротивление.
Он многозначительно похлопывает по кобуре.
Даже если двину ему в морду, как тому же Соколово-Струнину, вряд ли мне от этого полегчает. В том числе морально.
– Разумеется, не стану!
– Ротмистр! – рявкает Куропаткин.
Машинально вытягиваюсь во фрунт: субординацию никто не отменял, тем более в присутствии целого генерала.
– Потрудитесь вернуть награды! – требует Куропаткин.
И ведь не ради орденов воевал, если б не вручили – не обиделся, но вот так, когда тебя шельмуют на виду у кучи народа: а за церемонией наблюдает не один десяток любопытных глаз: другие раненые, сестрички, санитарки… На душе становится паскудно. Хочется достать револьвер и застрелиться…
Стоп! Это что – настоящий Николя опять просыпается и начинает дурить?!
Ну уж нет – если и суждено погибнуть от пули, так от японской! Лишать себя жизни я не намерен!
Да, позор! Да, все внутренности переворачиваются, к вискам прильнула кровь, сердце колотится в бешеном ритме, а пальцы сжимаются в кулаки…
Беру себя в руки, делаю каменное лицо:
– Слушаюсь!
Эх, не красоваться мне при всём параде с орденом и наградной саблей… С неимоверной тоской отдаю и то и другое. И пяти минут при мне не продержались – мировой рекорд, достойный книги Гиннеса.
– Господа, а вы уверены, что состояние здоровья ротмистра позволяет ему находиться на гауптвахте? Может, лучше отправить господина Гордеева под домашний арест? – внезапно говорит Алексеев.
Он всё ещё ко мне расположен и искренне пытается помочь. Только не понимает, что делает хуже: в глазах Куропаткина сразу зажигаются мстительные огоньки.
Эх, отольются мне сейчас все мои недавние выкрутасы… Ни хрена он не забыл и не простил! А слова адмирала подлили масла в огонь: давно известно, что Куропаткин и Алексеев дружат, как кошка с собакой. Тем более между армейскими и флотскими никогда не бывает ровно.
– Евгений Иванович, всё-таки речь идёт об убийстве… – замечает Куропаткин.
Как быстро списывают меня со счетов. Глазом моргнуть не успел…
– Давайте не будем забывать: ротмистр – боевой офицер… – продолжает гнуть линию наместник. – Тем более после тяжёлого ранения. Ему необходима медицинская помощь…
– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство! Медицинская помощь ротмистру будет предоставлена в обязательном порядке. Его обязательно осмотрит врач, правда, не господин Обнорский. Мы пришли к выводу, что он излишне симпатизирует пациенту, – объявляет жандарм.
Сдаётся, в тандеме с Николовым он за главного.
И надо же как оперативно сработал: уже успел с Обнорским поговорить…
– Пойдёмте, Николай Михайлович, – грустно произносит Николов. – Простите, что так вышло… Обстоятельства…
– Понимаю, – хмыкаю я.
Значит, подождать с полчасика было не судьба… Ну-ну…
На улице ждут гражданского вида экипаж и пара конных жандармов сопровождения.
Катим на нём по грязным улицам Ляояна к гарнизонной «губе».
Сразу за решётку меня не бросают, сначала заводят в довольно уютный кабинет, обставленный с претензией на роскошь.
Жандарм садится за огромный письменный стол, Николов опускается на мягкое кресло сбоку, мне предлагают занять небольшой диванчик в восточном стиле.
Не хватает лишь томно извивающихся в танце одалисок и кальяна.
– Ступайте, – отпускает штабс-ротмистр конвоиров.
Два мордатых усача покорно покидают кабинет.
Догадываюсь, что их боевой пост – прямо за дверьми. Если что – вмешаются в любую секунду. Одного я бы, наверное, заломал, а вот с двумя справиться проблематично. Каждый из них выше меня и крупнее, а, судя по толстым тренированным шеям, – иметь дело придётся с людьми, плотно подсевшими на французскую борьбу. Рассказывать им про броски и захваты не имеет смысла.
– Папиросу? Чай? Кофе? – любезно говорит жандарм. – Покрепче, уж извините, не могу предложить – служба-с…