Дмитрий Дашко – Бронепоезд на Порт-Артур (страница 27)
Ох уж это мне европоцентрическое мышление!
– М-мир – н-не т-только Ев-вропа.
Приносят луковый суп в горшочках.
Боже, какой запах… И вкус… Никогда не думал, что луковый суп может быть настолько… настолько хорош.
– За что вы воюете, господин ротмистр? Какова ваша цель?
– С-сделать всё д-для по-обеды, в-выжить и с-сделать т-так, ч-чтобы в-выжил мак-ксимум м-моих п-подчинённых.
Журналист усмехается, бровь его саркастично ползёт вверх.
– Я напомню, господин ротмистр, что от вашего эскадрона после последнего боя осталось человек пять.
Уел. Неглуп господин террорист, переквалифицировавшийся в журналисты.
– Од-дин – од-дин. Н-но н-никто из н-них не с-склонен б-бросать б-бить вра-ага. Ни ка-зак Бу-будённый, по-отерявший в б-бою г-глаз, ни ес-саул Ск-коропадский, ос-ставшийся с од-дной ру-укой.
– Никакая выносливость, никакая физическая сила, никакая стадность и сплочённость массовой борьбы не могут дать перевеса в эпоху скорострельных малокалиберных ружей, машинных пушек, сложных технических устройств на судах, рассыпного строя в сухопутных сражениях, – говорит Яков Семёныч словно по писаному.
Цитирует, что ли, кого?
– Это в-вы с-сформул-лировали?
– Один социал-демократ. Ленин. Вряд ли вы слышали.
– В-владимир Ул-льянов? С-слышал.
Соколово-Струнин удивленно смотрит на меня, не донеся ложку с супом до рта.
– Даже так… Знакомы с его произведениями?
Не столько с самими произведениями, сколько с его бурной деятельностью по свержению самодержавия в нашей истории и переформатирования России… Но Якову Семёнычу это знать ни к чему.
Отрицательно мотаю головой.
– Ув-вы…
– А вот что пишут англичане в «Таймс»! – Журналист достает из кармана свернутую газету, находит строки, обведённые карандашом, и принимается цитировать: – «Когда пришла война, современная война с её императивным требованием индивидуальной независимости, инициативы и интеллигентности, в русской армии обнаружился их недостаток. Русский солдат, когда он не доведён кровопролитием до брутальности и когда он трезв, является большим, сильным, добрым ребёнком; прекрасным товарищем, но ребёнком. Но направляемый образованным и хорошо обученным офицерским корпусом, ведущим солдат разумно и умело, русский солдат может пойти очень далеко…»
Он отрывает взгляд от текста:
– На то и был расчёт. Куропаткин надеялся на свой офицерский корпус, здесь, под Ляояном тот должен был проявить свои лучшие черты.
– И ч-что н-не так? К-как я в п-понимаю, п-поле б-боя ос-сталось за н-нами?
– Какой ценой? Не будь этой войны, все эти люди могли быть живы: сеять хлеб, строить дома и дороги, продолжать приносить пользу России. Что вообще даёт эта война России? Что мы забыли в Маньчжурии?
– А ч-что заб-были здесь яп-понцы?
Пытаюсь обуздать заикание и читаю Соколово-Струнину целую лекцию о Жёлтороссии.
России нужна мощная база на Дальнем Востоке, если мы хотим в условиях империалистической гонки за территориями и колониями сохранить за собой Тихоокеанское побережье и Восточную Сибирь. Здесь в Маньчжурии можно создать промышленную, продовольственную и транспортную базу, которая позволит России не стать такой же жертвой империалистических акул, как сейчас становятся Корея и Китай.
– Вы определенно читали господина Ульянова. Рассуждаете вполне в его духе. Хотя делаете довольно странные выводы.
Развожу руками.
– В ч-чём же с-странные?
– Вот вы лично что получите в случае победы?
– В с-смысле?
– Ваша жизнь. Как она изменится к лучшему после победы над Японией?
Хороший вопрос. Задумывался ли я над этим? Честно? Нет. Я, как Портос – «дерусь, потому что дерусь».
– Хотя с вами, господин ротмистр, и так всё понятно.
– И ч-что же в-вам п-понятно?
– Очередной чин. Глядишь, так и до генерала недолго выслужиться. Вы до этой войны интересовались здешними местами?
– Н-не так, ч-чтобы особ-бо…
– А что говорить об остальных господах офицерах и, тем более, рядовом и унтер-офицерском составах?
Соколово-Струнин выразительно молчит. Жду от него очередного подвоха. А он смотрит на меня, усмехается глазами.
– П-продолжайте, Як-ков С-семёныч.
– Извольте. В чём задача государства, по-вашему?
С козырей заходит. А в чём?
– Н-ну… об-беспечение б-безопасности п-подданных, з-защита г-границ, с-соблюдение з-законов, п-процветание… ч-чтобы с-соседи ув-важали.
– А мне думается, как и многим товарищам моим, что основная задача государства, чтобы подданным жилось хорошо. Чтобы не голодали, не болели, богатели. Чтобы труд достойно оплачивался, а права уважались. Чтобы жизнь их была для государства ценностью. Чтобы они сами решали, каким будет их настоящее и будущее. Чтобы образование и медицина были доступны не только богатым сословиям, но и последнему бедняку. Разве нет?
– Вы г-говорите п-прямо как с-социалист! – хмыкаю я.
Давно ли мне самому доводилось слышать это слово в мой адрес.
– Я говорю, как современный разумный и просвещенный человек, для кого благо народа – не пустой звук. А у нас семь лет назад провели первую перепись населения. И знаете, сколько грамотных оказалось? Двадцать один процент. Причём, если среди мужчин грамоту знали примерно треть, то среди женщин всего тринадцать процентов.
Вздыхаю. С неграмотностью среди солдат я и сам столкнулся.
– Вы же сами у себя в эскадроне завели что-то вроде курсов по ликвидации безграмотности. Значит, понимаете, что стране нужны читающие и думающие люди, а не просто винтики в государственном механизме. От голода вследствие неурожая в 1891 году по самым скромным подсчётам умер почти миллион человек. Крестьян, хлеборобов – тех, на ком Россия стоит и стоять будет. И это в центральных губерниях страны – самой житнице её. А ведь неурожаи у нас – каждые тринадцать лет. Статистики посчитали. Крестьянский надел на семью сокращается – перед отменой крепостного права средний надел был четыре с половиной десятины, а теперь – три с половиной. Два последних года перед этой войной не было губернии до Урала, чтобы где-то народ не бунтовал. И не от хорошей жизни. Вот о чём должно думать государство, а не о том, как чужой земли прирезать, да своих людишек поубивать. У соседа хотим корову со двора свести, а у самих хлев разваливается и гумно сгорело.
Молчу, постукивая пальцами по столешнице. И ведь не скажешь, что журналист неправ. На пустом месте три революции за двадцать лет не происходят.
Хруст французской булки – это хорошо, а мякина с лебедой и крапивой для крестьянского большинства? А детский труд на фабриках по десять-двенадцать часов? Да и взрослый.
Но ведь и революции не привели к народному счастью. Сколько погибло в гражданской войне, от эпидемий и разборок революционеров с теми же крестьянами и между собой!
– М-мне к-кажется, ч-что в-ваша р-революция не п-панацея. С-сколько н-народу ф-французы п-положили з-за в-время с-своей р-революции и н-наполеоновских в-войн? П-поболее, чем ум-мерло от голода за п-последние г-годы к-королевской в-власти. Я п-призн-наю, ч-что в ваших с-словах м-много резона, н-но в-ваше лек-карство уб-бьёт б-больше л-людей, чем с-сама б-болезнь. П-перемены н-нужны, н-но не т-такой ц-ценой. А в-вы, р-рев-волюционеры, м-между с-собой д-договор-риться н-не м-можете. С-собачитесь п-по л-любому п-поводу. В-вот в-вы м-минис-стра уб-били, а к-кому от э-того л-лучше жить с-стало? К-какой к-крестьянин м-меньше г-голодал?
Теперь очередь Соколово-Струнина задуматься.
– Так кто же победит в этой войне? Мы или японцы?
– Т-тот, у кого х-хватит духу и в-воли к-к п-победе. С-силы п-примерно р-равны. М-мы н-неуд-дачно н-начали, н-но у яп-понцев м-меньше р-ресурсов. Они не в-выд-держат д-длительного п-противостояния.
Журналист допивает чай, вытирает губы салфеткой. И неожиданно достает из кармана небольшой никелированный револьвер. Кладёт между нами на стол.
– Шёл на нашу встречу и думал вызвать вас на дуэль, господин ротмистр. Но я принимаю ваши извинения.
Надо же, как разворачиваются события…
– П-позвольте в-взглян-нуть?
Соколово-Струнин делает приглашающий жест.
Кручу его револьверчик в руках. Французский «Шамело-Делвинь».
– Х-хороший в-выбор.