Дмитрий Дашко – Бронепоезд на Порт-Артур (страница 26)

Победа под Ляояном – а что же это, как не победа, если японцы отступили от наших позиций и теперь, по слухам, выстраивают линию обороны не хуже, чем устроил здесь под Ляояном перестраховщик Куропаткин – превратила город из прифронтового в тыловой.

Эх, посмотреть бы на эту линию обороны, сходить в рейд по японским тылам, как в доброе и не такое уж давнее время! А то сдаётся мне – без должной разведки наши наступающие части могут обломать себе зубы о японские укрепления, заграждения из колючей проволоки, долговременные огневые точки и закрытые артиллерийские позиции. Хорошо бы протолкнуть идею рейда Куропаткину сегодня, после награждения.

Замечтался и чуть не впилился под рикшу с важным седоком с золотыми погонами.

– Побле-гися! Беле-гися!!! – визжит босоногий рикша с длинной смоляной косой, торчащей из-под плетёной конусообразной соломенной шляпы.

Еле успеваю отскочить. Рикша проносится мимо, мелькая пятками, катится в его коляске дальше тучный полковник в пенсне, неодобрительно фыркнувший что-то в мою сторону.

Вот и вокзал.

Нахожу заведение графа Игнатьева под вывеской «БУФЕТЪ». Но сперва оказываюсь в обычном станционном буфете – посреди нечистого зала, благоухающего прогорклым жиром, пережаренной едой и прочими неаппетитными запахами, стойка с горячительными напитками и закусками.

У стойки теснятся офицеры, многие из них уже нетрезвы. Густой табачный дым сизыми слоями плавает в воздухе, в гомоне господ офицеров чувствуется какая-то скрытая агрессия.

Где-то здесь должна быть неприметная дверь, если судить по рассказу покойного вольноопределяющегося Канкрина, за которой и прячется игнатьевский буфет.

– Г-господин п-поручик… – деликатно беру за локоть молодого с франтоватыми и блестящими от выпитого усиками поручика, – не под-дскажете, к-как н-найти з-заведение г-графа Иг-гнатьева?

Поручик резко разворачивается, явно намереваясь высказать наглецу, отрывающему его от выпивки, всю бездну своего презрения. Но рот его тут же захлопывается, стоит ему сфокусировать взгляд на моих ротмистрских погонах.

– Виноват, господин ротмистр, – поручик подбирается и пытается даже принять подобающее случаю выражение лица. – Вторая дверь.

Он указывает на неприметную дверь в задней стене буфета.

– П-премного б-благодарен, с-сударь. С к-кем имею ч-честь?

– Поручик Солоницын.

– Рот-тмистр Г-гордеев.

– Тот самый? – В глазах поручика восторг мешается с обожанием. – Господа, здесь ротмистр Гордеев, герой Ляояна.

Нетрезвые офицерские лица разом поворачиваются в мою сторону. От стойки ко мне с двумя рюмками в руке протискивается артиллерийский капитан.

– Господин ротмистр, для нас честь выпить с вами.

– Н-не м-могу от-тказать, г-господа, но т-только од-дну рюм-мку. В-врачи зап-прещают ал-лкоголь. За н-нашу п-победу!

Опрокидываю в себя рюмку, чокнувшись предварительно с капитаном и остальными стоящими поблизости офицерами.

Дружный рёв аккомпанементом. Из объятий еле удаётся вырваться, меня всерьёз собираются качать.

И всё-таки я оказываюсь за дверью заведения Игнатьева. Вот где порядок и чистота. Выскобленные полы, белоснежные скатерти на столах, чистый, в отличие от буфета воздух, всё, как рассказывал Канкрин, земля ему пухом.

В углу спиной к залу обедает какой-то интендантский капитан.

Соколово-Струнина ещё нет.

Присаживаюсь за стол, выуживаю из кармашка кителя часы – минут пять до назначенного времени еще есть.

Подходит штабс-ротмистр с аккуратным пробором в тёмно-русых волосах и с щегольскими усиками. Поверх офицерского мундира на нём белый передник.

Представляюсь:

– Рот-тмистр Г-гордеев… У м-меня че-через п-пять м-минут на-назначена з-здесь в-встреча с ж-журналистом С-соколово-С-струниным. Н-надеюсь, мы ник-кому не по-омешаем?

– Штабс-ротмистр Игнатьев, – кивает он. – Наслышан о вас, господин ротмистр. Конечно, не помешаете. У нас сегодня не аншлаг, сами видите.

Игнатьев обводит жестом помещение. Интендантский капитан настолько поглощён приемом пищи, что даже не обращает на нас внимания.

– Что-то будете заказывать? – интересуется граф на правах радушного хозяина.

Задумываюсь. Должно быть, у графа неплохой вкус. Тем более что он и сам вполне сносный кулинар, как я слышал[18].

– На в-ваше у-усмотрение, ч-ч-что-нибудь д-достаточно лёгкое, н-нам п-предстоит довольно серьезная беседа, а н-не застолье.

– Домашний паштет на гренках и луковый суп в горшочках. Салат?

– П-пожалуй, эт-то лиш-шнее.

– Коньяк, водка? Хотя к такому меню лучше вина. Белого или розового.

– В-вот уж алк-коголь т-точно лиш-шнее. Чаю будет в самый раз.

Открывается дверь, на пороге Соколово-Струнин собственной персоной. Сухо кивает мне, чуть более глубокий кивок достается Игнатьеву.

Смотрим друг на друга, делаю приглашающий жест.

– Як-ков С-семёнович, прошу. Об-бязуюсь д-держать себ-бя в р-руках.

Журналист присаживается за стол. Сажусь и я.

Он внимательно смотрит на меня, ожидая продолжения. Что ж, грамотно. Такая позиция заставляет собеседника первым раскрыть свои карты.

– Як-ков С-семёныч, п-прошу п-принять мои из-звинения з-за ин-нцидент в г-госпитале. Эт-то всё к-контузия.

– Из того, что рассказал о вас господин Гиляровский, рисуется прямо героическая личность. Вызвали огонь на себя, чтобы остановить врага. Погибнуть самому, но уничтожить противника.

Киваю, но молчу. Надо дать визави выговориться.

А тут, кстати, помощник Игнатьева, расторопный малый в белом переднике поверх солдатской гимнастёрки и шаровар, подает на стол паштет на гренках ржаного и ситного хлеба.

– А вы думали, хотят ли ваши подчинённые погибнуть? Под «дружественным огнём» собственных пушек?

Глаза бывшего террориста, а ныне журналиста смотрят на меня не мигая. Хороший вопрос.

– Д-думал, Яков С-семёныч. В-вы с-слыхали п-про «К-кодекс б-бусидо»?

– Нет. А что это?

– П-правила ж-жизни и с-смерти с-самурая. Н-наших н-нынешних п-противников и в-врагов. Т-так вот, п-путь с-самурая – эт-то с-смерть. Д-даже ес-сли с-самурай ж-жив, он в-всё р-равно уж-же м-мёртв. Ес-сли к-каждое утро и к-каждый в-вечер ты б-будешь гот-товить с-себя к с-смерти и с-сможешь жить т-так, б-будто т-ты уж-же ум-мер, т-ты с-станешь п-под-длинным сам-мураем. Н-ничто н-не п-помешает т-твоей ц-цели.

Соколово-Струнин смотрит на меня с интересом. Кажется, мне удалось его зацепить.

– К-когда в-вы, Я-ков С-семёныч, с-стреляли в м-министра, в-вы ж-же от-давали с-себе от-тчёт, ч-что в-вас м-могут п-повесить?

Теперь мой черед смотреть ему прямо в глаза и не мигать.

– Один – ноль, – журналист усмехается. – Я знал свою цель.

– Я т-тоже.

– Я принимаю ваши извинения, – Соколово-Струнин хрустит гренкой с графским паштетом. – Но обычные люди, а их большинство среди солдат, да и офицеров, любят жизнь и не хотят умирать раньше времени.

– В-война во-обще н-неестественное сос-стояние д-для обыч-чного человека. Но б-большую ч-часть с-своей ис-стории челов-вечество в-воюет.

– Тем не менее есть и периоды длительного мира.

– Н-например?

Соколово-Струнин задумывается.

– Скажем, тридцать пять лет мира после Русско-турецкой войны и до нынешней войны с Японией.

– В Ев-вропе, п-пожалуй. Но в к-колониях пос-стоянно кто-то с кем-то воюет. А Л-латинская Ам-мерика? Аз-зия? Ан-нгло-б-бурская в-война, Ам-мерикано-ис-спанская за К-кубу и Ф-филиппины? Яп-поно-к-китайская?

– Но в Европе-то мир?