Дмитрий Дашко – Бронепоезд на Порт-Артур (страница 25)
– Коленька, Коленька, проснись! – руки и голос Сони вырывают меня из тягостного и вязкого, как болото, сна. – Что с тобой? Ты так кричал…
– Дурной сон, кошмар…
Я с трудом перевожу дух, возвращаясь из сна настоящего Гордеева в реальность ляоянского госпиталя.
Глава 11
Соня обеспокоена и не скрывает. Всё пытается выспросить, что за кошмары мне снятся такие.
И что мне ей сказать? Что меня, пришельца из другого мира, вдруг стала мучить память прежнего владельца этого тела?
Поверит, как Николов? Вряд ли. Поэтому приходится отвечать уклончиво – мол, новая контузия вытаскивает из памяти фрагменты южноафриканских приключений. Не самые лучшие воспоминания. И ни слова, что меня беспокоит пробуждение подлинного хозяина этого тела. А я только в нём освоился… Можно сказать, начал жить на полную и получать удовольствие.
Вот только сразу встаёт второй вопрос: как на мне скажется пробуждение сознания Гордеева? А если оно будет проявляться не только во снах? А если он постарается вернуть контроль над своим телом и моё сознание, сознание Лёхи Шейнина, старлея российской армии из двадцать первого века, задвинет куда-нибудь или вообще отправит в небытие?
Единственный, с кем я могу поделиться своими опасениями и страхами – Николов. Только он знает правду.
Накормив меня очередным безвкусным завтраком, Соня приводит Обнорского. Тот расспрашивает про сны. Интересуется, почему вдруг они начали меня беспокоить?
Стараюсь отвечать честно, насколько это вообще в моей ситуации возможно.
– П-прежде м-мне никогд-да не сн-нились мои п-похождения у б-буров. Т-тем б-более в виде к-кошмаров. Оч-чень д-детальных.
– Так-так. Если не затруднит, расскажите в подробностях, – Обнорский само внимание.
Сонечка тоже навострила свои хорошенькие ушки.
– Х-хорош-шо.
Пересказываю оба сна, предусмотрительно умалчивая о пикантных моментах. Ни к чему берегине знать про мужские соблазны Гордеева.
Сергей Иваныч задумчиво покусывает нижнюю губу, проверяя мои рефлексы с помощью медицинского молоточка.
– А что вам обычно снится, Николай Михалыч?
Пытаюсь припомнить. Сны у меня и дома были нечастыми, а с момента переноса в тело Гордеева практически прекратились. Просто закрывал глаза, а потом открывал, вплоть до новой контузии.
Так и отвечаю, умалчивая про перенос.
– Голова предмет тёмный и до сих пор мало изученный, – говорит эскулап.
Невольно хмыкаю. Уж больно он сейчас напоминает одного известного киноперсонажа.
– Правда, господин Фрейд в Вене пытается разобраться в ней со своими учениками, но уж больно срамные мысли высказывает…
Обнорский искоса бросает осторожный взгляд на мадемуазель Серебрякову, явно не желая шокировать девичьи ушки скабрёзностями про орально-генитально-анальные фиксации, Эдипов комплекс и прочие измышления Венской школы психоанализа.
В палату заглядывает Даша.
– Сергей Иваныч, там Владимир Алексеевич… господин Гиляровский господина ротмистра спрашивает.
– Ну, раз спрашивает, то отчего бы и не побеседовать им между собой? – Обнорский встает, давая понять, что беседа о состоянии моего здоровья на этот раз окончена. – От себя же добавлю, что вам стоит прописать хорошие физические нагрузки, прогулки на свежем воздухе, спокойствие. Старайтесь не напрягать мозг всякими страстями и нервическими задачами. Покой и добрые мысли – это все, что пока современная медицина может предложить для вашего излечения от контузии. А вот алкоголь надобно вовсе исключить из рациона, как бы соблазнительно не казалось вам его употребление с друзьями-соратниками.
Они с Соней уходят.
Даша впускает в палату Гиляровского в накинутом на плечи белом медицинском халате. Дядя Гиляй крепко пожимает мою руку.
– Ну-с, Николай Михалыч, договорился я с Яковом Семёнычем. Он согласен вас выслушать и принять извинения, буде они последуют.
– Вы обговорили, где мы можем встретиться для разговора?
– Конечно. Соколово-Струнин предлагает в столовой графа Игнатьева на вокзале. Вы знаете, где это?
– Да, приходилось бывать.
– Он будет там в два часа пополудни.
– Спасибо за посредничество, Владимир Алексеевич.
До обеда заглядываю в общую палату, где лежит Горощеня.
Лявон по-прежнему без сознания. Но жив – грудь медленно вздымается от дыхания. Пульс замедленный.
Прошу сестричку, немолодую, деревенского вида женщину, быть с моим Лихом Одноглазым повнимательнее. Пытаюсь сунуть деньги в подкрепление своей просьбы, но та чуть было не обиделась на меня смертельно.
– Нешто я за деньги? То мое монашеское служение, сударь мой!
– А если это пожертвование вашему монастырю? Чтобы служили молитвы за победу русского оружия да молились во здравие живых, исцеление раненых и упокой души погибших!
– В этом отказать не могу.
Она убирает деньги в кармашек белого передника.
Стучусь в кабинет к Обнорскому. Отпрашиваюсь на отлучку из госпиталя на пару часов и прошу выдать мундир – не в больничном же халате мне по Ляояну рассекать. Не поймут-с – Азия-с…
Обнорский против краткосрочной отлучки из госпиталя не возражает.
– Только обещайте, ротмистр, вина не пить, острым и соленым не злоупотреблять.
– Про вино понимаю и обещаюсь, а чем плохо острое и соленое?
– Острое да соленое возбуждают мозг, а нам его, напротив, надо успокоить.
– Клянусь не солить и не перчить более, чем повара господина Игнатьева положат в блюда при готовке.
– А у графа нет поваров!
– Как нет? А кто же готовит?
– Сам и готовит, – усмехается Обнорский. – А ещё помощник его, служивший у них в доме поваром. И постарайтесь не задерживаться. В 17 часов в госпиталь ожидается командующий с наместником для награждения отличившихся героев. Вас в том числе.
– Не задержусь, Сергей Иваныч, не сомневайтесь.
В госпитальной каптёрке с помощью Сони облачаюсь в парадный мундир. Берегиня тщательно смахивает с него приставшие пылинки. Мундир болтается на мне, как на вешалке – отощал я на больничных харчах.
– Может, пойти с тобой? – в глазах девушки искренняя забота. – Вдруг тебе станет нехорошо? Ты всё-таки еще недостаточно окреп.
– С-сонечка, г-голубушка, д-дело эт-то п-промеж д-д-двух м-мужчин в-вышло. Я б-благодарен теб-бе за за-заботу, но п-поверь, б-барышням в эти м-мужские игры л-лучше не ме-мешаться.
– Игры?
– Н-не с-сердись, ду-душа м-моя, неуд-дачное с-слово уп-потребил.
Целую её в щёчку, а так хочется – в губы. С улыбкой смотрю в глаза берегини. Так бы и утонул в этих омутах. Надеюсь, мы оба уцелеем в этой мясорубке и живыми и здоровыми встретим её финал. Каким бы он ни был.
На улице проливной дождь ненадолго сменился просветлением в облаках. Даже солнышко выглянуло. Хорошо, поверх грязевых хлябей тыловое ведомство удосужилось проложить деревянные тротуары-мостки, так что можно не вязнуть в грязи.