– Т-ты хоть з-знаешь, что он т-туда намешал?
– Ничего опасного для твоего организма. Глицин, глутаминовая кислота…
– Ну, к-коли, р-раз н-ничего оп-пасного.
Поворачиваюсь на живот, ватка со спиртом чуть холодит кожу. Укола почти не чувствую, всё-таки рука у Сони лёгкая.
– Завтра вечером готовься к приятному.
– Ч-что там ещё может б-быть приятнее т-твоих рук?
– Сюрприз.
Она целует меня в щёку. И я проваливаюсь в сон.
Мерно покачиваюсь в седле, рядом так же шагом, неторопливо едет Ван Саакс.
Ганецкий нас отправил разведать передовые позиции англичан в предместьях Спионскопа. Дорога вьётся вельдом вдоль небольшой речушки.
Меня давно мучает один вопрос – в его патронташе, что висит наискосок через грудь, всего три обоймы с полутора десятками патронов. А могла бы поместиться дюжина обойм на шесть десятков патронов общим счетом, как у меня.
– Михель, ты не стал пополнять свой патронташ? В комиссариате же раздавали вчера патроны.
– У меня был полный патронташ, когда я восемь месяцев назад приехал на войну. За это время я убил четыре десятка «хаки»[16]. Дай бог, подстрелить ещё десятка полтора! Если бы каждый из нас захотел убить только пятнадцать человек, то нам бы на всех не хватило англичан.
– А что для вас, буров, победа? Выгнать англичан со своей земли?
– Истребить всех до одного! Кто больше набил врагов, тот и победил.
Хм… Взгляд, хоть и варварский, но довольно верный.
– Не боишься промахиваться?
Михель хохочет.
– Ник, меня отец с детства учил беречь патроны. У тебя когда первое ружьё появилось?
– Ну… в юнкерском училище.
– А у меня в шесть лет, когда отец впервые взял меня на охоту на льва. Это был кавалерийский «маузер». Вот этот, – Михель похлопывает по прикладу висящего у него за спиной карабина. – А в восемь он дал мне три патрона и отпустил одного на охоту в буш. Надо вернуться с добычей, не промахнуться. Тогда винтовка становится твоей, ты можешь охотиться когда и на кого хочешь, и в семье большой праздник.
– А если промахнулся?
– Тогда испытание повторяется на следующий год.
– И с какого раза ты его прошёл?
– С первого. Подстрелил антилопу. Третьим патроном.
Михель смотрит на небо. Солнце катится к горизонту, бросая по саванне причудливые тени.
– Не успеваем до заката. Придётся ехать ночью, – предлагаю напарнику.
– Не надо ночью. Плохая идея, – отвечает Михель. – Тут рядом деревня кафров. Там переночуем и подкрепимся.
Мы сворачиваем к реке. Ван Саакс пускает своего коня рысью, я пришпориваю своего скакуна. Дробно стучат копыта по прибитой поверхности широкой тропы.
Кафрская деревня открывается за зарослями древовидных акаций.
В беспорядке разбросанные среди деревьев искусно сплетенные из тонких стеблей тростника хижины, напоминающие опрокинутые кверху дном корзины.
Первым делом навстречу высыпает местная ребятня – шоколадно-бронзовая. Босоногая и голопузая.
Ван Саакс выуживает из жилетного кармана какую-то самую мелкую монетку, что-то кричит по-кафрски и подбрасывает монету в воздух. Вокруг неё тут же скручивается вихрь темнокожих тел. Просто куча-мала, да и только!
Наконец, из мешанины тел вырывается один из негритят, сжимая в руке монетку, сверкая зубами и белками глаз. Его задорную улыбку не портит даже только что ставший щербатым рот.
Он суёт монетку за щёку, подхватывает наших коняшек за поводья и влечет в глубь деревеньки.
Негритёнок останавливается у одной из хижин и, ухмыляясь, показывает на маленькое отверстие в стене хижины.
Я вопросительно смотрю на Ван Саакса. Тот смеется.
– Туда, туда, Ник.
Михель соскакивает с коня, я следую его примеру.
Сняв винтовки, ползу за буром внутрь сооружения. Внутри сумрак, глаза не сразу привыкают к нему.
Появляется чернокожая дамочка, бог знает, сколько лет, груди висят, словно уши спаниеля. Оскалив ослепительно белые зубы, хозяйка ставит перед нами с буром глиняные плошки с молоком, ломти тыквы и лепешки из кукурузной муки, испечённые в золе. Снова сверкает зубами и начинает лопотать что-то на своём звучном наречии. Кафрский напоминает чем-то итальянский.
– Ману эла, баас, фига лина, – она склоняется ко мне, отвисшая грудь её чуть не касается сосками моего носа.
Терпкий запах шоколадного тела бьет прямо в ноздри.
Пью кислое, непривычного вкуса молоко (буйволиное, что ли?), ем лепешки и ковыряюсь в печённой в золе тыкве, хозяйка стягивает с меня сапоги, разматывает портянки, устраивает не то сиденье, не то ложе из циновок, снимает ловким движением с меня патронташ. И всё под ослепительный блеск в полутьме её улыбки и глаз.
– Ту шиллинг, ту шиллинг, баас[17], – шепчут её губы мне прямо в ухо, а пальцы расстёгивают пуговицы на рубашке.
– Михель, чего она хочет?
– Русский, ты совсем дурак? – Михель отрывается от еды, ржёт и делает характерный жест, понятный мужчинам, наверное, любого рода-племени.
Негритянка заливисто хохочет и придвигается ко мне почти вплотную. Её губы совсем рядом с моими. От терпкого запаха намазанного маслом тела дуреет голова. Её пальцы скользят по моей груди под расстёгнутой рубахой.
Губы пересыхают. Женщины у меня давно не было, с самого отъезда из России.
Стоп, проветри башку, Николя… Тут, считай, в двух шагах от этой деревеньки железная дорога, линия телеграфа и прочие «блага» цивилизации. Кто знает, в скольких объятиях до меня побывала эта кафрская прелестница за два шиллинга и какие подарки она могла подхватить от них…
К счастью, природа решила всё за меня. Кислое буйволиное молоко с непривычки подготовило в моём желудке настоящую революцию.
– Простите. Не сейчас…
Негритянка морщит сплюснутый носик и отстраняется от меня. А я весь в мыслях, как успеть до отхожего места, покидаю хижину.
Ржание Ван Саакса несётся мне вслед.
Большую часть ночи я провожу самым целомудренным образом, деля время между сидением над отхожей ямой в позе орла, дремотой на куче сухих кукурузных стеблей и размышлениями о рисках Ван Саакса, у которого нашлась пара шиллингов для удовлетворения своего мужского естества. Вот ведь, буры относятся к кафрам хуже, чем к скотине, а баб их пользуют по первое число, не брезгуют.
Буйволиное молоко и желудок меня и спасли.
Я как раз снова орошаю отхожую яму, когда деревня наполняется конским топотом и резкими звуками военных команд на английском. А я тут с голой задницей…
Счастье, что по вбитой ещё в училище привычке захватил с собой карабин с патронташем.
Надо предупредить Михеля, что мы в ловушке.
Пробираюсь задами к хижине. Поздно.
Двое британских кавалеристов выволакивают из хижины Михеля с болтающимися на коленках штанами и ставят его перед командиром отряда, английским майором. Ещё один английский солдат кидает на землю перед майором карабин и патронташ Михеля.
Майор, не сходя с седла, задает Михелю вопросы: кто послал, сколько их, где второй… Что Ван Саакс не один, догадаться не сложно – оба наших коня привязаны бок о бок в краале.
Бур презрительно молчит.
Майор бьёт его кулаком в зубы и повторяет вопросы. Розовый от крови из разбитых губ бура плевок летит точно в лицо бритту.
Майор ухмыляется, вытирая испачканное лицо платком. Подносит его к носу, втягивает запах.
