Дмитрий Дашко – Бронепоезд на Порт-Артур (страница 23)

– Д-дикость к-акая-то.

– Так и страна у нас дикая. Случилось мне как-то ехать от Москвы до Вятки, так я наслушался, о чём ямщики рассказывали, чтобы дорогу скоротать. Да и в Сибири потом видел тому примеров достаточно.

Гиляровский делает несколько глотков чая, чтобы промочить горло, и возвращается к рассказу.

– Есть среди крестьян обыкновение женить сыновей как можно раньше, чтобы заполучить в дом помощницу по хозяйству. Вот двенадцатилетнего сопляка и женят на восемнадцатилетней молодухе.

– И ч-что он в д-двенадцать лет м-может? Он же м-мальчишка ещё.

– А ежели свёкр оказывается вдовец, так бывает, что он и живёт с молодой снохой в полном грехе. Либо она сама, не получая от малолетки никакого удовлетворения, пускается во все тяжкие. В объятия того, кто первым ей приглянулся. И муж, придя в возраст, не торопится блюсти супружескую верность. Проезжал я несколько таких деревень за Уралом.

– Д-да уж… – читывал я в юношестве «Путешествие из Петербурга в Москву», там тоже всякий крестьянский разврат описывался, но чтобы вот так… в нынешнее время.

– А то ещё слыхали про «вечорки»?

– Н-нет. Что это?

– В длинные зимние вечера крестьянские девки и молодые бабы соберутся в избе у какой вдовицы, прядут, песни поют… Захаживают туда и деревенские парни, числом столько, сколько женщин…

– Т-так и ч-что т-тут т-такого?

– Частенько, как за полночь, погасят свечи и лучины… и давай творить всякий блуд.

– А что же священники? Неужто не знают?

– Знают, только многие из них по части нравственности не лучшие воспитатели. Увы.

В молчании допиваем чай. Я как-то за военными действиями и забывать стал, что противоречий в здешней Российской империи не меньше, а то и больше, чем в моём родном мире. И уж нельзя назвать гражданским миром и согласием, где раз в пять лет случается недород и даже голод.

Революционеры и бомбисты не на пустом месте берутся. Надо бы ещё один вопрос прояснить.

– Влад-димир Алексеевич, к-как же в-вышло, что у б-бывшего бом-биста и б-беглого кат-торжника в п-покровителях од-дин из в-великих к-князей?

– О, друг мой… в императорской фамилии партий больше, чем во французском парламенте. А с помощью террористов можно легко убрать неугодную твоей «партии» фигуру.

– В-владимир Ал-лексеевич, хо-очу лично извиниться перед господином Соколово-Струниным. Н-не хот-телось бы в-войти в ис-сторию д-душит-телем с-свободы.

– Хорошо, я передам.

– Н-не хот-тел бы в-встречаться с ним здесь. Где-то в Ляояне эт-то м-можно ус-строить?

Гиляровский задумчиво кивает.

– Я сообщу.

Не успеваем мы распрощаться с Дядей Гиляем, как на пороге палаты появляется ещё один пациент. Будущий гетман, а ныне пока есаул, бледен, левой руки недостает примерно до локтя, но смотрит соколом, и его щегольские закрученные усы задорно торчат вверх своими кончиками.

– Господин ротмистр! Рад видеть вас целым. Не сказать, что в полном здравии… но на пути к нему.

– Р-рад, г-господин есаул, что и в-вы уце-лели в эт-той мясоруб-бке.

– Если бы не рука, то вокруг почти санаторий! – ухмыляется Скоропадский. – Я впервые за четыре месяца вижу столько очаровательных молодых девиц и женщин. Местные китаянки не в счёт.

– Был бы санаторий, когда б не местная кормежка. В училище кормили более сносно.

Скоропадский смеётся, хотя я не местные военные училища имею в виду, а то, которое заканчивал в своем мире. Армия – она везде армия. Разносолами нашего брата не радуют.

Павел Петрович ловко подхватывает уцелевшей рукой табуретку и блокирует ею ручку двери, словно засовом, чтобы нам никто не мог помешать. Затем резко суёт правую руку в карман больничного халата.

Та-ак! Сердце пропускает пару тактов. Я что-то не знаю про будущего гетмана? Что сейчас явится на свет белый? Револьвер? Граната?

Явилась бутылка шампанского.

Слава тебе, господи! Перевожу дух. Да и с чего бы Скоропадскому желать мне зла? Вроде я ему ни в чём дорогу не перешёл.

– Помогите, Николай Михалыч, а то однорукому несподручно.

– К-конечно…

Перехватываю у него бутылку. Откупориваю.

Хлопок. Деревянная пробка улетает в стекло. К счастью, стекло устояло.

Разливаю пенистое и игристое по чайным чашкам, оставленным Гиляровским.

– З-за п-победу!

– За неё!

Выпиваем.

Судя по мнущемуся виду Скоропадского, у него есть ко мне дело.

Улыбаюсь.

– П-поговорим?

Он облегчённо вздыхает.

– Николай Михалыч, я слышал, есть решение возродить ваш эскадрон?

– Б-было бы п-прекрасно, коли так.

Скоропадский смотрит мне прямо в глаза.

– Вам начальник штаба не нужен?

– М-мне все нужны, П-пал Петрович. Есть к-кандидатура на примете?

– Хочу предложить свою.

– А р-рука?

– Начштаба требуется голова, а вот без рук можно и обойтись. Тем более что правая у меня на месте.

– Н-не хотите в отставку по увечью?

– Не хочу!

– Я только «з-за». А к-ка-ак начальство?

– Постараюсь уговорить.

Пожимаю ему руку.

Одноглазый Будённый, однорукий Скоропадский… и сам комэск един в двух лицах с прибабахом после двух контузий – какая-то инвалидная команда особого назначения, а не спецназ!

За ужином меня навещает Сонечка. Приятный десерт к безвкусной госпитальной стряпне. Да ещё чай сладкий, крепкий и с лимоном…

Убрав опустевшие судки с тумбочки, берегиня выкладывает на неё кювету со шприцом и безымянным стеклянным флакончиком.

– Это тебе на ночь, Коленька.

– Ч-что за с-снадобье?

– Обнорский сам составлял. Считает, что последствия твоей контузии от этого коктейля пройдут быстрее.

Вот только не хватало стать испытательным полигоном для фармакологических изысканий местного эскулапа.