Дмитрий Дашко – Бронепоезд на Порт-Артур (страница 22)

Сон же относился к более позднему периоду войны, когда англичане уже взяли Преторию, и дело шло к превращению относительно регулярных боевых действий в полную партизанщину со стороны буров.

Выходит, настоящий Гордеев где-то жив в глубинах нашего общего сознания? Так, может, и странно резкая реакция на Соколово-Струнина с его мордобитием – это проявление подлинного Гордеева? Ведь она наступила после слов журналиста об издании его газеты в Лондоне.

Чёрт его знает, чем так насолили инглиши Гордееву в Южной Африке?

– Коля?! Ты меня совсем не слушаешь? – возмущённый голос берегини вырывает меня из раздумий, я аж едва не поперхнулся ложкой безвкусной несолёной каши-размазни, которой Соня заботливо меня потчует.

– Прости, я всё ещё был в мыслях о своём странном сне…

– Что же тебе снилось? – Соня салфеткой вытирает мне испачканные едой губы.

– Не поверишь… Мне снился Трансвааль…

– Что же тут странного? Ты же воевал там.

Я прикусываю язык. Опять чуть не проговорился. Надо срочно съезжать с этой темы.

– Да, ты права, просто уж очень живой сон… А скажи, Гиляровский не уехал ли?

– Нет, он здесь в Ляояне. Сперва хлопотал перед наместником и Куропаткиным, чтобы тебя не отдавали под суд, а теперь заперся в гостинице и строчит день и ночь репортажи сразу для нескольких московских газет.

– Я очень хочу его увидеть. Сможешь передать ему мою просьбу?

– Тебе не стоит пока покидать госпиталь, Коленька. Ты ещё не оправился после всех ранений.

Вздыхаю. Женщины, они такие разные, но у всех у них так много общего.

– Могла бы ты пригласить его сюда? Мне, правда, настоятельно необходимо как можно быстрее с ним увидеться.

– Хорошо. Но сперва доешь и получи сполна отпущенную тебе порцию лекарств.

Соня протягивает мне кружку с чаем и горсть таблеток и порошков. Что ж, если это необходимо. Покорно глотаю снадобья из очаровательных ручек.

Глава 10

– Давай, Михалыч! Земля всем ребятам пускай будет пухом…

Гиляровский протягивает мне плоскую серебряную фляжку и воровато оглядывается на дверь. Вроде желающих побеспокоить нас нет.

Прикладываюсь. Делаю большой глоток и едва не задыхаюсь. Аж слезы из глаз.

– Ч-что это? К-какая крепкая в-водка…

– Водка? Обижаешь, ротмистр! Чистый спирт. Медицинский. На-ка, закуси.

Гиляровский протягивает бумажный кулёк с сухарями. Ржаные, крупицы соли белеют на ноздреватых кубиках.

Хрущу. Гиляровский забирает у меня фляжку и сам прикладывается. Крякает. Занюхивает сухариком и отправляет в рот. Теперь хрустим на пару.

– Г-где достали, Владимир Ал-лексеевич?

– Тут и достал. В госпитале. Нет ничего невозможного. Просто надо иметь правильный подход к людям. – Дядя Гиляй прислушивается к шагам в коридоре, прячет в карман свитки серебряную фляжку.

Вовремя. Дверь в палату открывается. Входит та самая молоденькая сестричка-берегиня, что дежурила, когда я впервые очнулся здесь в госпитале. В руках поднос с двумя чашками чая, сахарницей и блюдцем с тонко нарезанными лимонными дольками.

– Угощайтесь, Владимир Алексеевич, – смотрит она на Гиляровского.

Тот благосклонно кивает.

– Угощайтесь, Николай Михайлович…

Сестра милосердия ставит поднос на тумбочку.

– Спасибо, Дашуля, золотая ты моя, – Гиляровский галантно целует девушке руку.

Надо же, и имя сестрички узнал. И отношения завёл. И ароматным китайским чаем с лимоном обеспечил наш разговор…

А я именем девушки даже и не поинтересовался.

Даша рдеет, что маков цвет, бросает на Гиляровского почти влюблённый взгляд. Хотя по меркам этого времени он почти старик – ему около полтинника. А в моё время и в моём мире он был бы почти молодым человеком.

Словно в подтверждение моих слов, Гиляровский задорно подкручивает пальцами свои роскошные «запорожские» усищи.

– Дашенька, мы тут посидим, побалакаем с Николаем Михайловичем…

Даша ретируется, не спуская с Дяди Гиляя восторженных глаз. Крепко, видать, закружил берегине голову.

Делаю пару глотков ароматного сладкого чая. Гиляровский смотрит на меня внимательно.

– А ведь вы мне, Николай Михалыч, жизнь спасли, отправив с Софьей Александровной в тыл.

Собственно, так и задумывалось.

– Влад-димир Ал-лексеевич, мы – л-люди военные, к с-смерти при-ивычные, а вы всё же ч-человек ш-штатский. – И тут же исправляюсь, вспомнив о военном прошлом Гиляровского: – В н-нынешнем с-статусе.

– Даже не знаю, спасибо вам говорить или обидеться… Впрочем, это дела прошлые. Вы меня просто видеть хотели или какой интерес конкретный имеете?

Гиляровский проницателен. Этакий русский Шерлок Холмс.

– В-видеть вас м-мне в-всегда удовольст-твие. С-слыхали ли вы о нашем с Соколово-Струниным инциденте?

Гиляровский хмыкает.

– Зря вы его так, Николай Михалыч.

– Э-это в в-вас ж-журналистская со-солидарность г-говорит?

Несколько мгновений Гиляровский думает, видимо, формулирует, как ему доступно втолковать свою мысль.

– Несколько лет назад, почти в самом начале нынешнего царствования, правительство решило аннулировать некоторые университетские права и свободы, узаконенные ещё позапрошлым царствованием. Слыхали про это?

Не слыхал, но делаю этакий жест Гиляровскому, мол, кто же не знает, продолжайте.

– Студенты, дело молодое, горячее, взбеленились. Манифестации, красные флаги, прокламации, обструкция реакционной профессуре. Всё, как молодежь любит. Правительство закусило удила. Министром народного просвещения тогда был Боголепов Николай Палыч. Лембой[15] – из той самой «реакционной профессуры», дважды, замечу, ректор Московского императорского университета. Вот он и отдал приказ: во-первых, вернуть в учебные заведения телесные наказания, а, во-вторых, непокорных студентов забривать в солдаты. Что тут началось! – Гиляровский взволнованно качает головой. – Студентов хватали прямо на лекциях – и в строй, а у вашего брата, офицерского, чуть что не так – сразу в зубы. Это сейчас ещё и полегче стало!

– У-у м-меня т-такое не в з-заводе! – вскидываюсь с обидой я.

– Не о вас речь, Николай Михалыч, но офицерство наше в общей массе… – Гиляровский досадливо машет рукой. – Так вот, на почве рукоприкладства несколько студентов покончили с собой. Кто в петлю намылился, а пара человек облили себя керосином в знак протеста и подожглись. Претерпели смерть мученическую, аки старообрядцы в дни гонений.

Ничего себе тут кипели страсти… Как всегда: то, о чём нам врала советская пропаганда, оказалось правдой.

– И ч-чем же в-всё ус-спокоилось?

– Правительство отменило приказ. Забритых вернули в университеты. Но студенты Боголепову этого не простили. Четыре года назад один из «забритых» пришел в приемную министра и выпустил в него цельный барабан серебряных пуль. Студента в каторгу, хотя треть присяжных хотела его оправдать. Но с каторги он сбежал за границу.

– А при чем тут Соколово-Струнин? – не понимаю я.

– Так это Яков и был! Тот студент, что министра застрелил.

– Министр, конечно, самодур, но стрелять во власть…

– Николай Михалыч, у нас в России и в царей бомбы кидали, не то что в министров.

Да уж, и как я мог забыть про народовольцев и прочих эсеров. Бомба и револьвер – тот еще аргумент в споре с властями. О чём и не преминул, заикаясь, сообщить своему собеседнику.

Гиляровский вздыхает.

– А если власть другого аргумента не понимает?