Дмитрий Чуркин – День справедливости (страница 3)

Приосанившись и набрав в грудь воздуха, он, наверное, уже приготовился отчитать нас за нашу вылинявшую полевую форму. Принятую здесь повседневную, называемую «офисной», форму за восемь лет войны я надевал лишь несколько раз. Увидев наши глаза и взглянув на Сашу, он выдохнул и поинтересовался у пыхтящего Ратника, нужна ли помощь. Нас отвели в воинский зал, патрульные втянули багаж. До поезда оставалась пара часов, мы с Сашей подремывали, Ратник свистящим полушепотом спорил о чем-то с Анной Дмитриевной.

Через два часа, после натужных попыток разрядить повисшее напряжение дорожными прибаутками («День передремать, а вечером уже и в Москве»), он прижался к вагону, глядя на стоящую за стеклом дочь. Саша, широко расставив руки, держалась за поручень, прижавшись лбом к стеклу, и словно вцепилась в него глазами. Бесшумно поднялась лестница вагона, проводница в вытянутой руке показала невидимому машинисту красный флажок и спряталась. Также бесшумно закрылась автоматическая дверь, и поезд с тихим скрипом стал набирать скорость. Ратник шел, а затем бежал рядом с вагоном, в левой руке держа форменную кепку, правой он махал Саше, она махала ему в ответ.

Потом он остановился, поезд, весело постукивая, укатил и скрылся вдали, Ратник снял очки и приложил кепку к лицу, как-то сразу обмякнув. Я терпеливо ждал, постояв несколько минут и вытерев лицо платком, он развернулся и побрел ко мне.

Назад мы ехали быстро и молча, Ратник сосредоточенно смотрел на дорогу, резко виляя рулем – верный признак того, что внутри его головы ветер мыслей нагоняет волны эмоций.

Мы, почти не останавливаясь, проскочили контрольные пункты, машина, обдуваемая горячим ветром, резво везла нас домой.

Перед развилкой двух дорог Ратник остановил автомобиль. По дороге слева, чернеющей свежим асфальтом с нанесенной молочно-белой разметкой, мы приехали в Ростов. Подумав и зачем-то посмотрев на меня, Ратник свернул на дорогу справа, которая мимо поселков заброшенных шахт и спрятавшегося в излучине реки полигона, через заросшие степными травами поля вела к городу, откуда я когда-то давно уехал во взрослую жизнь.

Машин здесь было куда меньше, дорога была подразбита гусеницами боевых машин, а в лесопосадках от жары и посторонних глаз прятались люди и техника, чтобы ночью, собравшись в колонны, продолжить движение вперед.

После очередного поворота, аккуратно объехав кладбище, где среди неподвижных плит развевались прикрепленные к крестам флаги, Ратник, наконец, посмотрел на меня:

– Скажите, а Саша что, и вправду, когда приедет, сможет вернуться на службу?

– Вряд ли, – пытаясь предугадать его мысли, стараюсь говорить с ним максимально просто и мягко, словно с ребенком, – все же слишком тяжелая контузия, комиссуют ее, насчет пенсии не скажу, выслуга маленькая, относительно инвалидности – дай бог без нее обойдется.

– Да ладно пенсия, главное скажите – она выздоровеет?

Я несколько раз вдыхаю и выдыхаю. Он мой друг, и давить его своими прогнозами мне совсем не хочется, но и рассказать ему, что все будет хорошо, я тоже не могу.

– Владимир Иванович, мой добрый друг, поймите, наконец, контузия тяжелая, в клинике сделали все, что смогли, да и Саша старалась… Знаете, я очень надеюсь и хочу верить, что в Москве сделают невозможное, но знаете, чудеса если и случаются, то не с нами. Зрение улучшится, надеюсь, головокружение уменьшится, слух восстановится частично, но таким, как было уже не станет.

– Господи, – Ратник виновато смотрел на меня, – ну как? Почему я ее не отговорил? Как она такой жить будет, полуслепая, с головокружением и этой вашей тугоухостью, как ее там…

– Смешанной, с преобладанием сенсоневральной, – механически выдавливаю из себя.

– Вот-вот, слова-то какие, как приговор… мне, – неожиданно выдыхает он. – Знаете, я ведь надеялся, что пройдет время, закончится война или пусть даже на войне, неважно, она повстречает кого-нибудь хорошего, выйдет замуж, будут у меня внуки, а теперь… с таким здоровьем?

Мечта есть у каждого, Ратник, последнее десятилетие с избытком хлебнувший своего и чужого лиха, мечтал о тихой и спокойной жизни, в которой основное место занимала вечерняя возня с внуками, днем он мечтал преподавать.

– Владимир Иванович, да ну что вы так? Саша поправится, насколько это возможно, она обязательно встретит самого замечательного парня, почти такого же замечательного, как вы, выйдет замуж, и будут у вас внуки, а еще лучше внучки. И будете их и на санках катать, и на велосипеде, и дорогу железную с ними строить, и сказки на ночь читать, и даже в кукольный ресторан играть обязательно будете.

Мечтательная тень проскочила по его лицу и скрылась, подавленная вернувшейся тревогой.

– Утешить вы меня хотите, успокоить, а только сами посмотрите, у нее ведь и глаз косит, и речь какая-то рваная, как ей такой жить, как гадкому утенку?

– Послушайте, Владимир Иванович, – стараюсь увести разговор от возможных последствий контузии, – Саша пошла за вами, потому что больше себя вас любит и бережет, а это ой как много значит, и в дело ваше верит…

– Но она же девочка, – почти простонал он, перебивая меня.

– Девушка, – поправляю его, – и очень красивая. Только любят, мой друг, если по-настоящему, за душу добрую и за сердце чистое, за готовность понимать и поддерживать, как бы жизнь круто ни ломала. А взгляд любящий, он и искоса в душу западет. Да, всех этих принцев доморощенных, мамкиных королевичей, гордо колесящих на электрических самокатах, на нас криво посматривающих, это оттолкнет, а только оно и к лучшему. Ее человек, он увидит, услышит и поймет и всю жизнь рядом с ней будет, оттого что во взгляде ее читать и понимать для себя самое главное научится и сам на нее смотреть так будет.

Мы катились по разбитой бетонке, рядом с заросшим травой железнодорожным полотном. Из ниоткуда в голове моей родилась мысль:

– А давайте свернем ненадолго, чаю выпьем, здесь рядом колодец есть волшебный.

– Какой колодец, что вы придумали?

– Знаете, здесь недалеко, на отвале заброшенного карьера есть колодец, там вода замечательная, наберете запас, чаю попьем. Колодец необычный, если в него женское имя крикнуть, долгое эхо получается, пока эхо звенит, можно желание загадать, в моем детстве так делали.

– И вы тоже?

– Было дело.

– И что, получилось?

– Потом расскажу, сворачивайте направо и ориентируйтесь на холм, который на два часа.

Минут через десять, вдоволь поманеврировав по заросшим бурьяном колеям и проехав вдоль заброшенных огородов с торчащими пеньками плодовых деревьев, мы подъехали к тропе, ведущей на холм.

Прихватив питьевые канистры, полезли наверх.

Колодец был там же, остались даже цепь и ворот, свет фонарика отражался очень глубоко, но эхо по-прежнему звенело над каменным горлом.

Скамеек на площадке уже не было, вместо них были несколько ровных площадок, выложенных шлакоблоками и кирпичом, видимо, летом четырнадцатого года здесь были артиллерийские наблюдатели.

Соорудив из шлакоблоков подобие очага, я посмотрел на Ратника:

– Вы воду набирайте, а я сушняка пока наломаю.

Минут через пять я вернулся с охапкой сухой травы и веток.

Ратник успел наполнить канистры, из одной из них он отлил в маленький тонкостенный чайник.

Под ветром костер разгорелся быстро. Уложив на шлакоблоки оставшиеся от скамеек металлические рейки и поставив на них чайник, мы стали смотреть на город.

Пока чайник закипал, я успел показать Ратнику заросшее кустарником место, где когда-то был наш огород, двигая руками, рассказывал ему про город. Он невнимательно меня слушал, временами поглядывая на колодец.

Чай мы пили молча, редкое облако затянуло солнце, и мы оба высматривали что-то в укрытой тенью степи.

Закрыв нишу костра плоскими камнями, мы спустились к машине.

– Ну как? Попросили колодец?

– Нет, – Ратник уверенно посмотрел на меня, – знаете, не нужен здесь никакой колодец, даже самый волшебный. Я в Сашу верю, она стараться изо всех сил будет, именно потому, что хочет сюда вернуться, а с чем не справится, тут уже ничто не поможет. Да и правы вы, лишь бы она сама своим состоянием довольна была, а все остальное… Сложится, будем живы, будем и счастливы.

Я согласно закивал и улыбнулся.

– Скажите, если это не тайна, – Ратник выглядел смущенным, – вы обещали рассказать про опыт с этим колодцем.

– Да какая там тайна. Знаете, я в студенческие годы влюбился было в одну девушку, там, перед шоссе ее дом был. Именно, что влюбился, в юности по-другому редко бывает, все серьезное с годами приходит, и то, если повезет. Неважно, как ее звали, – Ратник согласно кивнул. – Важно то, что я учился в Донецке, а она, скажем так, намного дальше, и видеть ее я мог только во время каникул. А потом она совсем исчезла, говорили, что она поймала свою удачу и больше никогда сюда не приедет.

– И вы успокоились? – Ратник чуть покусывал губу, не глядя в мою сторону.

– А что мне оставалось? Жизнь ведь продолжается, я был совсем еще молод, да и, знаете, влюбленность – это ведь не любовь, одна сменяется другой. А только в один из дней, аккурат в начале осени, накатило на меня так, что внутри все сжалось. Выбрался я на этот холм, прокричал в колодец ее имя и попросил взаимности, для верности даже кружку воды выпил.

– И получилось? – Ратник смотрел настороженно, он хорошо знал, откуда родом моя жена, часто приходилось бывать ему в том городе, поэтому понимал, что это другая история, которая закончилась совсем не сказочной свадьбой.