Дмитрий Чуркин – День справедливости (страница 4)

– Наполовину. Где-то через месяц она вернулась в город, но, знаете, в таком состоянии, словно и не она это. Времена тогда были сложные, самое начало нулевых, ну и счастье ее далекое рухнуло, погибло в бандитской перестрелке, а она… хорошо, что осталась живой. И такая была… сложно описать, у женщины самое выразительное место – глаза, посмотришь в них и либо тонуть начинаешь, либо холодок по спине бежит, в общем, сразу все ясно становится.

– Вы не пытались ей помочь? Вы же сами хотели ее возвращения в вашу жизнь.

– Пытался, но, знаете, получилось так, что стало понятно – либо помогать и ни о чем другом не думать, либо… И я первое выбрал. Где-то через год она стала похожей на себя прежнюю, и мы остались друзьями. Не решился я сердце ее и свое страстью тревожить.

– Да уж, история. – Ратник запустил двигатель. – А девушка эта, с ней что стало?

– Так и живет в городе, правда, уже в другом доме, вышла замуж, дочь родила, муж, кстати, воюет, пару месяцев назад лечили его в клинике нашей. У нее все хорошо. Как и у нас с вами, друг мой. Вот такой вот колодец.

– Вы меня сюда привезли, чтобы успокоить? – Ратник с усталой улыбкой смотрел на меня.

– Естественно. Да и знаю я вас. Если бы и поверили, что в колодце сидит кто-то, кто желания выполняет, то сперва бы разобрались, кто такой, если не из наших, то полетела бы в колодец граната.

– Побойтесь Бога, мы же вежливые люди, задержали бы, установили личность и доставили в военную контрразведку.

Дальше мы ехали молча, Ратник вспоминал что-то потаенно свое, спрятанное от всех, отчего вечные морщины вокруг его глаз разглаживались. Временами он чуть настороженно косился в мою сторону, словно боялся, что я могу увидеть его мысли.

Обдуваемая горячим ветром, машина, чуть покачиваясь, словно ладья, плыла по ровной ленте асфальта. На меня накатывало детски радостное, недостижимое никакими благами ощущение возвращения домой.

До завтрашнего утра, хлопот и суеты очередной военной недели у меня оставались несколько часов, за которые мы с семьей успеем погулять вокруг заросшего камышом ставка, покормить хлебом семью уток, с подросшими уже утятами, побросать кошачий корм юрким водяным крысам и собрать букет отходящих уже степных цветов.

Вернувшись домой, мы сыграем в простую игру, задания для которой нанесены на картонные карточки, и в ней взрослые наравне с детьми, жестикулируя и подмигивая, будут пытаться изобразить известные предметы и явления и смеяться от сознательно неправильных ответов.

Потом, открыв окно, в которое потянет вечерней прохладой, и глядя в звездное небо, я буду засыпать, с полнотой ощущений только что закончившегося вечера и желанием его повторения, с ясным пониманием, что это и есть подлинное мое, жизнью добытое счастье, которое я никому не отдам и ни на что не обменяю.

День справедливости

Двадцать третье августа для меня день особый. В этот день родилась дочь, и до войны в этот день вся наша семья всегда собиралась вместе. Взрослые старались придумать сюрпризы позатейливее, дочь проводила день так, что воспоминаний хватало почти до середины октября, потом мы начинали готовиться к Новому году.

Война изменила все. В июне две тысячи четырнадцатого дочь вместе с моими родителями уехала к родственникам в Москву, я с женой и кошкой остался в Донецке. Потом, когда в Горловке стало особенно невыносимо, к нам присоединилась мать жены. Наверное, жене стоило уехать, Донецк был тогда малоподходящим местом для беременной, но она осталась. Ради меня. Это и есть Любовь.

Обычно тем летом я старался уйти из квартиры пораньше, пока все еще спали. Транспорт тогда ходил полупустым, пассажиры обсуждали ночные обстрелы и времени, чтобы добраться до госпиталя, уходило совсем немного. Последние несколько остановок я обычно проходил пешком. Необыкновенная для центра города тишина и свежий утренний ветер помогали настроиться на предстоящий день.

Уйти незаметно не получилось. Жена выскользнула из спальни и молча смотрит на меня. Так же молча улыбаюсь ей, смотрю вопросительно.

– Мне ее не хватает.

– Мне тоже, – говорю сдержанно. – У нее там все хорошо. Они сегодня в зоопарк идут, потом на ВДНХ, потом в парк.

– Знаю, и все равно мне ее сегодня особенно не хватает! Ты ей позвонишь?

– Обязательно, – выдыхаю, уже выходя из квартиры, и скатываюсь по лестнице вниз.

На улице охватывает волна уже с утра разогретого воздуха. Дыхание учащается, и, чтобы не дать мыслям захватить и увлечь в свой печальный хоровод, до госпиталя иду пешком.

– Мы не можем позволить себе быть грустными! – говорит Юрий Юрьевич, заведующий хирургическим отделением для легкораненых, и я с ним согласен, уныние заразно, мы же должны излучать оптимизм и надежду, даже если жизнь крутит нас, как белку в мясорубке. Это тоже Юрий Юрьевич.

В госпиталь я прихожу к половине восьмого. Утро в приемно-сортировочном отделении начинается не с чашки кофе, а с просмотра журнала дежурной смены. Судя по количеству поступивших, ночь не была ни доброй, ни спокойной.

Мы находимся на первом этаже, прямо перед входом в отделение широкое крыльцо со скамейками для выздоравливающих, где обычно меня первой встречает моя старшая медсестра. Она всегда чем-то занята и куда-то спешит, поэтому спокойное ожидание на пороге есть проявление симпатии и уважения ко мне, что я очень ценю. В кабинете меня ждет свежий чай и бублики. Наша местная чайная церемония отличается от традиционной тем, что позволяет сосредоточиться и включиться в работу, как говорят, с полпинка. Узнаю, что у нас нового за ночь, допиваю чай, начинаю заполнять суточный рапорт заведующего приемно-сортировочным отделением. Оба молчим, провожаем вчерашний день, который заканчивается таким вот образом. Госпиталь тем временем начинает наполняться.

Первым к нам заходит заведующий хирургическим отделением для тяжелораненых – Андрей Валерьевич, или Дядя Миша, как зовут его пациенты. Он с прищуром улыбается в густые усы и напоминает мне, что желтые тропические муравьи обязательно полакомятся сегодня моей печенью, если я буду дергать его по пустякам. Я знаю, что такие муравьи есть, и они, кажется, даже вырабатывают какую-то особо токсичную кислоту, но еще лучше я понимаю настоящий смысл его слов: «Будет что-то серьезное, зови. Не позовешь – обижусь!»

Он мэтр и корифей нашего госпиталя, его сложно чем-то удивить, но держится он всегда просто, поэтому и мне спокойно, – прорвемся. Традиционно отвечаю, что печень сегодня забыл дома, поэтому муравьям отбой. Он смеется, все понимает и уходит, до утреннего совещания нужно успеть еще сделать обход.

Почти сразу звонит телефон. Слышу Константина Сергеевича Ставинского – заведующего терапевтическим отделением.

– Коллега, жду вас на кофе! И отоскоп[2] с собой захватите!

Обычно кофе бывает с рогаликами или булочками, кофе с отоскопом означает, что ночью привезли пациентов с контузиями. Беру отоскоп и телефон, бегу в терапию, времени до утреннего совещания уже немного, а кофе с Константином Сергеевичем – то самое, что делает любое утро добрым, и дело здесь, конечно, не в самом кофе, хотя сваренный в котелке на горелке он наполняет отделение необъяснимым ароматом покоя и благополучия. К кофе всегда прилагаются хорошие новости, даже если им неоткуда взяться, иногда стихи, которые Константин Сергеевич написал ночью. Сегодня стихи о том, что утро редко приносит нам то, что мы ожидаем, а вот вечер дарит сюрпризы, если мы их заслужили.

– Кофе роскошный! Как и стихи! – Ставлю чашку. Пора назад, времени совсем в обрез, поэтому снова бегом.

Перед корпусом перехожу на шаг для солидности и не торопясь поднимаюсь на третий этаж. Все уже собрались. Настроение приподнятое, утренние новости распространяются быстро, все обсуждают начавшееся успешное наступление.

Утреннее совещание начинается. Докладываю число обращений за медицинской помощью, число госпитализированных в целом и конкретно по отделениям. Обычная утренняя рутина, которая так же дежурно заканчивается звонком моей старшей сестры:

– Доктор, раненые! Шестеро. И анестезиолога возьмите!

Рутина закончилась. Вот теперь-то и начинается новый день. С анестезиологом бежим вниз. На ходу подхватываю каталки в коридоре первого этажа, выруливаю на сортировочную площадку. Здесь уже старшая медсестра с журналом записи раненых. Перевязочная, противошоковая, второй этаж, третий этаж, несу сумку с укладками для анестезиолога, звоню Андрею Валерьевичу – есть и для него работа. От медлительного спокойствия утра осталось только послевкусие кофе, – все происходит очень быстро. Каталки уходят в противошоковую, носилки – в операционную и перевязочную. Водитель уже в реанимобиле, – раненого после противошоковой отправляем на следующий этап. Закатываем носилки в реанимобиль, следом туда запрыгивает дежурный фельдшер, захлопываю дверь и бегу встречать следующую партию раненых.

Реанимобиль теперь всего один, второй вернется минимум через полчаса, поэтому остается надеяться, что обойдемся без следующего этапа. Телефон в кармане противным писком напоминает о дне рождения дочери.

Итого их восемь. Двое контужены, у одного вокруг ушей черные корочки запекшейся крови. Их – в терапию, к Константину Сергеевичу, попутно заглядываю им в уши, пишу назначения.