Дмитрий Чуркин – День справедливости (страница 2)

Понемногу уходил звон в ушах, возвращался слух, и только речь по-прежнему оставалась прерывистой и из глаз не уходила противная пелена.

По моим расчетам, лечиться ей предстояло еще никак не меньше двух недель, потом реабилитация, а потом, хоть Саша с отцовским упрямством и твердила обратное, я в этом был абсолютно уверен, с военной службой ей предстояло расстаться насовсем.

– Вы сейчас очень заняты? – По горящим глазам Ратника было понятно, что предстоит что-то совсем срочное.

– Обед подождет, да и жарко на улице, выпейте пока чаю, заодно и расскажете, что затеваете.

Оказалось, что через непонятно каким ветром попавших к нам из Карелии волонтеров он договорился перевести Сашу в московскую университетскую клинику. Командование части через медицинскую службу дает отпуск для лечения, он сначала колебался, но когда сегодня прилетело, то уже не раздумывал. На мне оставался вопрос о помощи с выпиской Саши и просьба сопровождать ее до Ростова, дальше в поезде с ней поедет бабушка. И самое главное – уговорить Сашу.

Помочь лечащему врачу оформить выписку и переводной эпикриз – вопрос получаса, завтра у меня выходной, могу ехать куда захочу, а вот от последней просьбы мне стало совсем не по себе, осечки быть не должно, но как уговорить там, где отступался сам Ратник, я даже не представлял.

Я непонимающе посмотрел на Инну, которая специальной щеткой оттирала замоченные в дезинфицирующем растворе инструменты.

– Дожили, – обреченно вздохнула она, – двое взрослых мужиков, вроде бы и не совсем дураки, а не можете объяснить девочке, почему ей ехать лечиться нужно.

– Да не в этом дело, – терпеливо вздохнул Ратник, – она отсюда, от меня уезжать не хочет, боится, что вернется, а я все… И как ее уговорить, непонятно, ведь упрямая… Совсем как мать.

Быстро собравшись, оставив на хозяйстве Инну и объяснив раненым, что буду скоро, следом за Ратником я решительно шагнул из прохлады коридора навстречу потоку нагретого и пропитанного ароматом высохшей травы воздуха.

До стационарного корпуса мы дошли, прячась в тени старых тополей, в кряжистых стволах которых виднелись впившиеся, словно зубы бешеного зверя, осколки вражеских боеприпасов.

Подниматься начали бодро, к третьему этажу движение наше стало замедляться, и у двери палаты мы оба остановились.

Всех пациенток из палаты уже перевели в отделение реабилитации, Саша лежала одна на кровати у двери.

Остановив бегущий в голове по кругу монолог, я присел рядом ней.

Сначала я долго говорил Саше о том, что такое контузия, какие последствия могут развиться в течение первых шести месяцев, а что может остаться на всю жизнь и даже со временем начать усиливаться.

Она терпеливо слушала меня, но по глазам я видел, что изнутри готов вырваться тот самый отказ, которому наплевать было на все мои научные медицинские выкладки, и строился он на простом и понятном мне тезисе – Саша не хотела оставлять отца одного, случись что, а ее рядом нет.

Я понимал этот взгляд без слов, и она это хорошо знала. Несколько месяцев назад моя дочь Маша тихо, но твердо объявила на семейном совете, что она не поедет в Краснодар, к двоюродной сестре моей жены, на год – жить и учиться в десятом классе, как другие дети. Остальные пусть едут, она же останется здесь, со мной и котом. Она выдержала все эмоциональные атаки матери и бабушки и только твердо повторяла, что она меня здесь одного не оставит. И каждый раз, когда я возвращался домой, она как бы невзначай, украдкой, мягкими кошачьими движениями ощупывала левый нарукавный карман кителя, – там хранилась вырезанная из дерева сыном и раскрашенная ею фигурка бойца, которая, по их убеждению, должна была меня уберечь.

Прокрутив в голове все возможные варианты, я выбрал один, в котором все то, что нам мешает, сможет нам же и помочь.

– Ладно, долго тебе все объяснять, Саша, да и устала ты уже от моей говорильни. Скажу просто: или ты едешь, лечишься и возвращаешься в строй, или после выписки с госпитальной базы военно-врачебная комиссия возвращает тебя к гражданской жизни. Выбирай сама.

– Это как? Меня что, демобилизуют? – Саша смотрела даже не на меня, а на Ратника.

Тот смущенно смотрел на меня, круг напряженных взглядов замкнулся.

– Ты на Владимира Ивановича не смотри, он замполит, а не врач, – нащупав брешь в обороне, пытаюсь ввести туда все имеющиеся резервы, на вторую атаку шансов нет, – если ты отсюда выпишешься, тебя отправят в ВВК[1] и там тебе объяснят, что как связист ты закончилась, пожмут руку и отдадут акт с категорией годности к службе «Д» – не годна. Не веришь мне, могу позвать начмеда госпитальной базы, здесь заключения для комиссии делают, она тебе детально и по пунктам все разложит.

У нее мелко задрожали губы и руки, в углах глаз выступили слезы, Ратник сел рядом и неуклюже прижал к себе. Каким-то необычным, тихим и мягким голосом он даже не говорил, а нараспев шептал ей, что, главное, пусть выздоровеет, а все остальное просто мелочи. Главное – поправиться, а там видно будет, плохо ведь, когда снег на лице не тает, все остальное можно исправить. Саша всхлипывала пару минут, прижавшись к его плечу. Она казалась сказочной маленькой девочкой, уютно расположившейся на широком плече затем-то надевшего армейский камуфляж медведя, потом так же резко она отстранилась.

– Я еду, а ты, – она посмотрела на Ратника уже по-доброму, – каждый день мне звонишь, утром и вечером.

– Есть, каждый день звонить, в шесть и двадцать часов, – словно уясняя задачу из приказа, четко ответил Ратник.

Про себя выдохнув и оставив их собирать вещи, я отправился продолжать прием, попутно договорившись с начмедом и лечащим врачом Саши о выписке, переводном эпикризе и направлении, вместе с направлением из медицинской службы они будут основанием для ее и нашего выезда.

Инна, услышав мой рассказ, грустно вздохнула:

– И что вы за люди такие, мужики, врете напропалую и не краснеете, и ведь верят вам.

– А есть другой вариант? – во мне боролись стыд и сомнение.

Инна куда лучше меня разбиралась в запутанных лабиринтах девичьих душ, случалось, что многие коллеги-медсестры обращались к ней за советом в самых разных житейских ситуациях.

– Наверное, нет. Ладно, главное, что получилось.

Прием продлился почти до самого вечера, мы с Инной осматривали вновь поступивших, выписывающихся, приехавших на консультацию, потом я писал заключения для военно-врачебной комиссии. Появлюсь в кабинете я только через три дня, и то, если повезет, а другого специалиста в клинике нет.

Домой я вернулся поздно, на скорую руку поужинав, натаскал с женой воды – ее привозил во двор большой грузовик со смонтированными в кузове оранжевыми баками. Смыв усталость в тазике теплой воды, я перепроверил документы в дорогу и вытянулся в кровати. Будильник заведен на три часа, в четыре за мной приедут Ратник и Саша.

Внезапно я вспомнил, что забыл узнать, что привезти семье с оказией из поездки. Сюжет старой сказки заиграл новыми красками, вместо аленького цветочка дети в один голос просили привезти морскую свинку, которую они давно хотели, жена попросила меня поискать себе новые берцы, в Ростове они наверняка дешевле.

С детьми удалось договориться, что свинку мы возьмем осенью, у наших знакомых, берцы я, вспомнив разговор с Инной, твердо обещал посмотреть, но с другой оказией.

Когда утром, без десяти минут четыре, я выходил из подъезда, УАЗ-«буханка» на которой нам предстояло ехать, стоял под нашим балконом. В кабине, с пассажирского места огромными из-за толстых стекол очков глазами смотрела на меня Анна Дмитриевна, мать Ратника.

– Все будет хорошо, Анна Дмитриевна, – на ходу ответил на вопрос в ее взгляде, забираясь в салон через боковую дверь.

Сашу мы уложили на развернутый на скамейке спальный мешок, под голову положили небольшую подушку.

Заставив ее выпить таблетки от головокружения (дорога дальняя, да и автомобиль тряский), я махнул рукой Ратнику, и мы покатились.

Минут через пятнадцать, когда автомобиль уже выезжал из города на только что отремонтированную трассу, Саша уснула, я вытянулся на спине на второй скамейке, поглядывая на нее.

Девушка спала, лишь иногда веки ее вздрагивали, незаметно уснул и я. Перед контрольным пунктом машина затормозила, Саша продолжала спать, мы с Ратником, взяв документы, пошли объясняться с офицерами госбезопасности. Посмотрев через окошко машины на спящую Сашу, проверив наши выездные документы, нас пропустили вне очереди по так называемой зеленой полосе. На втором контрольном пункте, куда наши данные передали по радиостанции, нас обнюхала служебная собака с умными глазами, автомобиль обошли с зеркалом и каким-то непонятным мне прибором, после чего мы снова покатились по гладкому асфальту.

Перед самым Ростовом Саша проснулась, машина, перестраиваясь из ряда в ряд и притормаживая перед поворотами, качалась на рессорах – мастерство штурмана, даже оснащенного планшетом с навигацией, Анне Дмитриевне давалось с трудом.

Найдя место на парковке с шлагбаумом возле вокзала, Ратник одной рукой подхватил пошатывающуюся Сашу (маневры и развороты разбередили не уходящее пока головокружение), другой рукой взял дорожные сумки. Мы с Анной Дмитриевной замкнули колонну.

Пройдя через замысловатую рамку, где наш багаж просветили рентгеновским детектором, мы вошли в вокзал и нос к носу столкнулись с патрулем: два курсанта с примкнутыми к поясу штык-ножами и подтянутый подполковник в сверкающих туфлях, на военном жаргоне именуемых лабутенами.