Дмитрий Чайка – История Брунгильды и Фредегонды, рассказанная смиренным монахом Григорием. Часть 2 (страница 5)

– Еще как посмеют, – уверил ее Хуппа. – Вспомните свою тетку Теодогильду. Она сгнила в келье заживо. Говорят, ее насмерть заели вши.

– Уходим! – решительно сказала Ригунта. – Ну, что же ты встал?

– Ваши вещи, госпожа? – вопросительно посмотрел на нее граф-конюший.

– Мои вещи? – зло рассмеялась Ригунта. – Они все на мне. Дезидерий был так добр, что оставил мне немного денег, как раз на кусок хлеба в день. Все остальное он забрал.

– Тогда в путь, госпожа, – почтительно сказал Хуппа.

Они выскочили из городских ворот, когда воины Гундовальда нашли убитых у церкви.

– Ушла! – разочарованно сплюнул Гунтрамн Бозон, разглядывая трупы. – А ведь можно было за нашего королька выдать.

– Так она племянница ему, – удивился Дезидерий, хмуро разглядывая трупы своих людей. – Кто же их поженит?

– С нами же епископ Сагиттарий! Забыл? – посмотрел на него Бозон с недоумением. – Гундовальд ему кафедру в Тулузе обещал. Наш пьяница его за это хоть с римским папой обвенчает. Или вон с той козой! – ткнул он в чудом уцелевшее животное, которое пугливо выглядывало из-за церковной изгороди.

– Да, этот может, – задумчиво подергал себя за бороду Дезидерий. – И как он епископом стал, ума не приложу. Из моего коня и то епископ лучше получился бы, ей богу.

Сагиттарий был личностью легендарной. Будучи епископом города Гап, он так преуспел в грабежах и насилиях, что слухи о нем будоражили людей по всей Галлии. Служитель божий ходил в военные походы и разил врага собственной рукой, что для священника было совершенно немыслимым грехом. Он пропускал службы, потому что заканчивал пьянствовать только под утро, а в его доме не переводились непотребные девки. Его лишали сана, но он невероятными усилиями возвращался назад, к вящему горю своих прихожан, которым приходилось прятать от него жен и дочерей. Действительно, ну что ему стоило обвенчать дядю с племянницей, если сам Претекстат Руанский сделал нечто подобное совсем недавно.

– Ладно, пойдем, расскажем королю, что убежала наша принцесса, – сплюнул Бозон. – Да и выпить хочется уже.

Гундовальд в это время пребывал в доме епископа Тулузы Магнульфа. Стол был накрыт богатый, и вино лилось рекой. Епископ сидел мрачный, ведь ничего хорошего от всего этого безобразия он не ждал. Гнев короля Гунтрамна будет страшен. С каждым выпитым кубком настроение пирующих улучшалась, крики становились громче, а похвальба все отчаяннее. И только преосвященный Магнульф сидел мрачнее тучи. Сброд из отъявленных разбойников и авантюристов, что расположился в его в покоях, приводил его в откровенное отчаяние.

– А что это ты, епископ, невесел, – остро глянул на него Сагиттарий. – Или не веришь в победу нашего короля? – Гундовальд услышал этот вопрос и вопросительно посмотрел на священника.

– Не верю, – коротко ответил Магнульф. – Ты выдаешь себя за сына Хлотаря, но правда это или нет, я не знаю. Он ведь не признал тебя. Да и не может быть, чтобы у такого, как ты, что-то путное получилось. Ведь ты даже на щите устоять не смог, когда тебя по полю несли[15].

За столом установилась звенящая тишина. Гундовальд, которому кровь бросилась в лицо, заявил:

– Я сын Хлотаря, и скоро я возьму то, что мне причитается по праву. А Париж будет моей столицей, как во времена отца. Ну, ничего, мои послы уже у брата Гунтрамна, он отдаст мою долю.

– Неужели у франков больше не осталось королей, если такой, как ты собрался править? – с горечью спросил епископ. – Вот ведь горе нам, грешным!

– Да как ты смеешь говорить такое самому королю? – заревел Муммол и влепил епископу пощечину. Тот упал на пол, а Дезидерий с Ваддоном, осыпая его руганью, вытащили старика на улицу. Несчастного епископа начали избивать кулаками и древками копий, не обращая внимания на горожан, которые возмущались неслыханным варварством. Когда мучители устали, Муммол скомандовал:

– Вышвырнуть бунтовщика из города! И телеги сюда гоните, будем его добро грузить!

Герцоги Гундовальда никогда не терялись в подобных случаях. Не растерялись они и сейчас.

Отряд Хуппы скакал уже два дня, и принцесса совсем выбилась из сил. Они расположились на небольшом хуторе, выгнав оттуда хозяев. Ведь не только всадникам, и лошадям тоже нужен был отдых. В январе даже в Аквитании довольно холодно, и вечер у теплого очага был просто необходим уставшим людям. Тут нашелся запас еды и вина, и наемники расположились у огня, осоловев от непривычной сытости. Ригунта брезгливо ела слипшуюся в мерзкий комок кашу из разваренного овса, но молчала, проявляя несвойственную ей осмотрительность. Ей не о чем говорить с этим быдлом, и она удалилась в соседнюю комнатку, где легла спать. Она была просто разбита. Сопровождающие пугали ее до дрожи, и даже сквозь завесу беспримерной наглости, которой всегда отличалась Ригунта, начали пробиваться робкие ростки понимания. Ей нужно вести себя тихо, как мышка, иначе случится беда. За хлипкой дощатой стеной нарастал пьяный шум, и она свернулась калачиком под какой-то рваниной, заткнув уши. Ей безумно хотелось спать. Она ложилась и так, и эдак, но гул за стеной все равно доносился до нее. Наемники и не думали успокаиваться. Напротив, они затянули песни, надрывая пропитые глотки. Они нечасто видели в своей жизни вино. Такая откровенная рвань с оловянными глазами людей, готовых зарезать за грязные портки, могла пить только мутную брагу из заквашенного ячменя. И почему за ней послали именно их? Неужели у матушки, что б ей икалось, не нашлось «верных», чтобы спасти свою единственную дочь. Вскоре Ригунте удалось задремать, но ненадолго. Грубым движением кто-то перевернул ее на спину, а жадные руки задрали платье и нижние юбки на лицо.

– Ну-ка, девка, не кобенься! – услышала она пьяный голос. – А то не посмотрю, что ты из благородных, и по морде врежу.

Что это? Ригунта завизжала от ужаса, а за стеной раздались подбадривающие крики.

– Да не ори ты, дура! – завозился на ней наемник, дышащий ей в лицо ядреным винным духом. – А то в рыло суну. Тебе еще остальных парней ублажать. Лежи спокойно, не то порвут тебя, как кошку.

– Хуппа! Хуппа! Спаси! – заверещала Ригунта, но ее призыв остался без ответа. Между ног стало больно, и она закричала еще сильнее.

Это никак не заканчивалось. На ней пыхтел и сопел пьяный оборванец, который в прошлые времена не подошел бы к ней даже на бросок копья. Да что же это делается? Измученная девушка потеряла сознание. Она не знала, что Хуппа, притворивший пьяным, отдал золотой тремисс первому наемнику, который вышел от нее довольный, завязывая ремень на штанах.

– Я проспорил! Получи! – сказал граф с видимым сожалением. – Жалко денег, конечно, но спор есть спор. Я и не думал, что тебе духу хватит девку из благородных огулять.

– Да по мне хоть королева! – пьяно хохотнул наемник. – Баба есть баба. Давай сюда золотой! Парни, ваша очередь. Девка сладкая, как медовый пряник!

В это же время. Мец. Австразия.

Отец Леонтий читал королеве Брунгильде житие святого Афанасия Великого, подвижника из Александрии. Та слушала, не отрываясь. Пять раз ариане изгоняли из лона церкви великого святого, но каждый раз он возвращался и нес свет истины. Несгибаемый был человек, удивительно даже. Брунгильда, которая сама росла в арианской вере, поморщилась, вспомнив о дочери Ингунде. Та осталась верной православию, и немало натерпелась из-за этого в еретической Испании. Даже ее родная бабка, мать Брунгильды, мучила бедную девочку непрерывно и требовала отречься от истинной веры. Один раз чуть в пруду не утопила. Брунгильда вздохнула. Она в свое время легко перешагнула это препятствие, понимая, что иначе ее затопчут те самые епископы, которые верой и правдой ей сейчас служат. А вот дочь оказалась в своей вере тверда.

Леонтий стал чтецом в ее домовой церкви месяц назад, и он очень нравился ей. Молодой благообразный мужчина, с красивым одухотворенным лицом, он имел глубокий насыщенный голос, который проникал в самую глубину ее сердца. Она была одинока. Красивая женщина медленно старела без мужской ласки, и всей ее жизнью стал сын. Ему скоро исполнится пятнадцать, а значит, он станет совершеннолетним. Сигиберт в его возрасте пропадал на охоте, беря кабана на копье. Да и в походах уже успел побывать с отцом Хлотарем. А сын как будто не от него. Нескладный, совершенно бесцветный мальчишка, который из всех удовольствий предпочитал ловлю рыбы сетью, словно монастырский арендатор. Не слишком почетное занятие для короля-воина, даже, скорее, постыдное. На ком бы женить сына? Ум королевы работал под переливы медового голоса священника, и она потеряла нить его повествования. Да, точно! Пора его женить. А вот на ком? Дочь баварского герцога? Сразу нет! Бавары и так слишком сильны. Из тюрингов невесту взять? Там и нет никого из знати, старый Хлотарь на славу потрудился. Дочь лангобардского короля? Тоже нет, это означает ссору с Империей, крупнейшим торговым партнером. С длиннобородыми воевать скоро. Еще одну испанскую принцессу за него взять? Да без надобности это. Ингунды достаточно, родство и так крепкое. Дочь аварского кагана? Или князька сербов? Брунгильда прыснула со смеху, и изумленный чтец остановился. Он перешел к трагической истории, когда великого святого обвинили в изнасиловании, и в этом не было совершенно ничего смешного. Служанка Файлевба, стоявшая рядом, как тень госпожи, тоже удивленно посмотрела на Брунгильду.