Дмитрий Чайка – Берсы. (Все три) (страница 4)

Три раза ударили в колокол, и занавес поднялся. Незаметно привязанный к занавесу, воспарил над кладовкой суфлёр. Он был крепко удивлён, когда его дёрнуло за ноги, протащило под сценой и остановилось только на полпути к потолку ближайшего хламосборника. Придя в себя, бедняга собирался было прокомментировать данную ситуацию, но благородный индеец, памятуя о пришедших в театр детях, решительным образом этому воспротивился. Отвязав томагавкнутого служителя, индеец смело подменил его на посту. Залезая в суфлёрскую будку, индеец поискал глазами либретто… ну, то есть партитуру… ну, то есть… короче, нашёл.

Согласно найденному, спектакль представлял собой витиевато-разнообразное мордобитие, слегка подкреплённое фразами о «девочке с голубыми волосами». Немного посмотрев, индеец с горечью подумал: «В китайском театре хоть мордобой интересный…». Однако едва он это подумал, Буратино заметили.

– Глядите, это Буратино! – закричал Арлекин, указывая на него пальцем.

– Живой Буратино! – завопил Пьеро, взмахивая длинными рукавами.

Из-за картонных деревьев выскочило множество кукол – девочки в чёрных масках, страшные бородачи в колпаках, мохнатые собаки с пуговицами вместо глаз, горбуны с носами, похожими на огурец…

Все они подбежали к свечам, стоявшим вдоль рампы, и, вглядываясь, затараторили:

– Это Буратино! Это Буратино! К нам, к нам, весёлый плутишка Буратино!

Тогда он с лавки прыгнул на суфлёрскую будку, а с неё на сцену. Пустотелая железная будка срезонировала так, что индеец от неожиданности потерял равновесие.

Сцена изнутри была тёмной, а лесенка, ведущая в будку суфлёра, – поразительно твёрдой. Особенно если щупать её затылком. «Эх, зря я суфлёра за занавес привязал, – сокрушался индеец, – то-то бы он вместо меня кавардакнулся…» Однако, привыкнув к темноте, он обнаружил щёлочку, через которую можно было посмотреть на зрителей. А надо сказать, что посмотреть там было на что: добрая половина зрителей съезжала со своих лавок, смазанных маслом, другая половина чувствовала себя приклеенной. Один пожарный плакал навзрыд: ему досталось «счастливое» место, но не досмотреть «только одно представление» он не мог. Или не хотел. Или всерьёз полагал, что и другие зрители столь же «счастливы».

Короче, главное происходило не на сцене.

– Хулиган! – доносилось из глубины зала.

– П-простите, мадам… Я как-то неловко съехал с лавочки…

– Да куда ж ты мог съехать, если к этим лавкам пристаёшь, словно к пиву на германском празднике…

– Какое пиво?! Да и вообще, это не повод за незнакомых дам хвататься!

Всё чаще сие прерывалось жалобным воем пожарного. Услышав весь этот шум, из-за сцены высунулся человек, такой страшный с виду, что можно было окоченеть от ужаса при одном взгляде на него. Особенно если не знать, как тщательно выколачивает свой томагавк индеец.

Куклы на сцене паясничали:

Птичка польку танцевала На лужайке в ранний час. Нос налево, хвост направо — Это полька Карабас. Два жука на барабане, Дует жаба в контрабас. Нос налево, хвост направо — Это полька Барабас. Птичка польку танцевала, Потому что весела. Нос налево, хвост направо — Вот так полечка была…

Под сценой синхронно паясничал индеец:

Птичка польку танцевала. Это ж надо, ё-моё! Нос налево, хвост направо — Сбоку видели её. Два жука на барабане, Эх, бабахнуть по нему, Чтоб козявки полетали… А про жабу – не пойму: Эта фраза удивляет: «Дует жаба в контрабас» Ведь на ём смычком играют… Нестыковочка у вас. Куклы полечку танцуют, Карабаса (вот и он) Поминают только всуе… Он всё видит, он взбешён! Щас кому-то будет туго, Проживёт он час едва, Ведь у этого вот «друга» Я недавно спёр дрова. Он, поскольку хочет кушать, А сырое не привык, Буратино как гнилушку В печь отправит в тот же миг. Шо б ему такое сделать, Чтобы кукол меньше жёг? Инквизитор! Тролль, блин, нелюдь! Я уже иду, дружок…

На сцене доктор кукольных наук искал бревно отпущения. Вычислить его было совсем несложно, ещё проще было предъявить обвинение:

– Га-га-га, гу-гу-гу! – заревел он на Буратино. – Так это ты помешал представлению моей прекрасной комедии?

Он схватил Буратино, отнёс в кладовую театра и повесил на гвоздь. Вернувшись, погрозил куклам семихвостой плёткой, чтобы они продолжали представление.

Куклы кое-как закончили комедию, занавес закрылся, зрители разошлись (то есть сначала разбежались зрители, потом упал занавес, и только после этого куклы кое-как закончили комедию).

Доктор кукольных наук, синьор Карабас Барабас пошёл на кухню ужинать. Настроение было так себе.

Сунув нижнюю часть бороды в карман, чтобы не мешала, он сел перед очагом, где на вертеле жарились белый кролик и два цыплёнка.

Помуслив пальцы, он потрогал жаркое, и оно показалось ему сырым.

В очаге было мало дров. Тогда он три раза хлопнул в ладоши.