Дмитрий Чайка – Берсы. (Все три) (страница 6)
– It’s a final countdown!
Откуда он мог знать, что финальный отсчёт придумают позже? Причём не для космонавтов, как многие думают, а для кино. Про космонавтов.
Тем временем Буратино обиделся: пришлось ему заплатить один золотой из пяти. Пошмыгивая от огорчения, Буратино покинул проклятую харчевню. Да что тут пошмыгивать? Трактирщик и не подумал взять больше, чем причиталось ему по счёту. Просто, получив честно заработанную монету, сей славный дядечка проверил её на зуб. И если бы она оказалась липовой, то полено было бы сдано куда следует. А раз деньга была нормальной, то и остальные нормальные деньги вскоре должны были зазвенеть в добропорядочных карманах трактирщика.
Всё складывалось прекрасно. Ночь была темна, – этого мало, – черна как сажа. Всё кругом спало. Не спали барсук, олень и проклятая птица Сплюшка. Стандартно предупредив очередное полено (не всегда, между прочим, полено биологически), Сплюшка была столь же стандартно и не очень изобретательно проигнорирована.
Буратино тем временем подходил к лесу. В зеленоватом свете луны он казался чёрным. Зловещим. Полным всяческих опасностей («Да и вообще, полным нифльхеймом», – подумал индеец. Не стоит забывать, что в 1030 году младший берс был ещё и викингом.). Не в силах ждать прибавления денег, Буратино пошёл быстрее. Кто-то позади него тоже пошёл быстрее.
Он припустился бегом. Кто-то бежал за ним вслед бесшумными скачками.
Он обернулся.
Его догоняли двое, – на головах у них были надеты мешки с прорезанными дырками для глаз.
«Подозрительно быстрое реагирование», – подумал индеец. Впрочем, беззлобно: несмотря на экипировку, на Сводный Оркестр Братков для Разборок эти двое не походили. Поймав Буратино, грабители предложили ему остаться с почками:
– Кошелёк или жизнь!
Буратино, будто бы не понимая, чего от него хотят, только часто-часто задышал носом. Разбойники трясли его за живот, один грозил пистолетом, другой обшаривал карманы.
– Где твои деньги? – рычал высокий.
– Деньги, парш-ш-шивец! – шипел низенький.
– Разорву в клочки!
– Голову отъем!
А вот Орки-Мамлюки Особой Наглости даже разговаривать бы не стали (это у них биологически, ни мозг к подобной нагрузке не приспособлен, ни рычательный аппарат). Обстучали бы коваными ботфортами, и дело с концом. Даже закапывать не обязательно… Впрочем, для столь деликатной работы орки нежелательны: убить-то убьют, но с бедняги вместо вполне осязаемого кошелька снимут признание, что тот-де граф де Монте-Кристо. Ищи потом его капиталы…
«Детки» тем временем играли в огнетушитель. Водил Буратино: перевернув его кверху ногами, разбойники стукали его головой об землю. Но и это ему было нипочём. Были б мозги – было б сотрясение, но за Буратино можно было не беспокоиться.
Когда же дилетанты расслабились и один из них принялся баловаться с ножом, Буратино изловчился – изо всех сил укусил его за руку… самым виртуозным образом не потеряв ни одной монеты! Потом вывернулся, как ящерица, кинулся к изгороди, нырнул в колючую ежевику, оставив на колючках клочки штанишек и курточки, перелез на ту сторону и помчался к лесу.
– Й-йес!!! – воскликнул индеец. Он крепко возрадовался, когда полено обрело наконец зачатки инстинкта самосохранения.
У лесной опушки разбойники опять нагнали его. Он подпрыгнул, схватился за качающуюся ветку и полез на дерево. От кота!
Индеец тихо переквалифицировался в брахиатора. Биологически – «абрам-гутанга». Мог бы и в «гавриллу», но как прикинул будущий «бурелом», тотчас же отказался. Да так рьяно, что чуть было не вступил в партию зелёных мартышек.
Вскарабкавшись на вершину, Буратино раскачался и прыгнул на соседнее дерево. На то самое, где раскачивался индеец. Разбойники – за ним…
Взорам прибывших предстала картина: лесной человек (а именно так переводится слово «орангутанг») в полной боевой раскраске висел на руках, мирно попыхивая зажатым в ноге топором.
Увидев такое, разбойники попятились. И, учитывая, что дело было на дереве, оба тут же сорвались и шлёпнулись на землю.
Пока они кряхтели и почёсывались, Буратино соскользнул с дерева и припустился бежать, так быстро перебирая ногами, что их даже не было видно. Перед глазами стояли длинные волосатые руки, ноги с топориком и падре с его пугастиками. Не знаю, поверил ли Буратино в Конец Всему, но чертей с тех пор рисовал исключительно бесхвостых. Так он добрался до озера. Над зеркальной водой висела луна, как в кукольном театре. А именно: «на маленькой сцене справа и слева стояли картонные деревья. Над ними висел фонарь в виде луны и отражался в кусочке зеркала, на котором плавали два лебедя, сделанные из ваты, с золотыми носами». Здесь, естественно, тоже был лебедь, но один, и нос у него был нормальный. Лебедь, естественно, спал. Когда Буратино кинулся в озерцо, нырнул и схватил лебедя за лапы, тот принялся возмущаться. А позади тем временем опять затрещали сучья… Увидев ЭТО, лебедь тотчас же раскрыл огромные крылья. Через пару секунд, в течение которых лебедь, сохраняя лицо, величаво драпал (иначе он просто бы клюнул Буратино по кумполу), Буратино выпустил его лапы, шлёпнулся, вскочил и по моховым кочкам, через камыши пустился бежать прямо к большой луне – над холмами. Интересно: «к большой луне, что над холмами» или «пустился бежать над холмами»? Скорее первое.
Так или иначе, но опыта подобных маршей у Буратино ещё не было. От усталости он едва перебирал ногами, как муха осенью на подоконнике.
Вдруг сквозь ветки орешника он увидел красивую лужайку и посреди неё – маленький, освещённый луной домик в четыре окошка. («…Летит лето в мои четыре окна…» – выдал индейцу разум. Точнее, та его часть, что дежурила «где-то – на бороде-то». ) На ставнях нарисованы солнце, луна и звёзды.
Вокруг росли большие лазоревые цветы.
Дорожки посыпаны чистым песочком. Из фонтана била тоненькая струя воды, в ней подплясывал полосатый мячик.
Буратино на четвереньках влез на крыльцо. Разбойники приближались, и это мобилизовало несчастного: словно в истерике, он колотил в дверь руками и ногами:
– Помогите, помогите, добрые люди!..
Тогда в окошко высунулась кудрявая хорошенькая девочка с хорошеньким приподнятым носиком. Разглядывая девочку, индеец наш стал долгопятом – два глаза его засветились, как будто прицелы поверх томагавка.
Глаза у неё были закрыты, у индейца же они занимали добрую половину его маленькой мордочки. И видели при этом освещении всё.
– Девочка, откройте дверь, за мной гонятся разбойники! – из последних сил выпалил Буратино.
– Ах, какая чушь! – сказала девочка, зевая хорошеньким ртом. – Я хочу спать, я не могу открыть глаза…
Она подняла руки, сонно потянулась и скрылась в окошке.
В отчаянии Буратино упал носом в песок и притворился мёртвым. Если бы не усталость, он бы, наверное, сиганул в окно. Но у Буратино не было сил даже на это.
Принимая человеческий облик, индеец шагнул было в сторону разбойников…
– Да ни тебя с ним не случится.
Блаженно вдохнув пьянящий запах древнего книгохранилища, индеец тихо повернулся и через мгновение бросился в объятия друга.
– Поливед!..
– Пушистый!.. – воскликнул старец.
Минуту они так и стояли: Конан-варвар с ирокезом и томагавком и мудрый дальневосточный старец, под одеждой которого чувствовалась ещё большая телесная мощь. О силе же мысли говорило само его имя.
«Ас вьетнамский Ли-Си Цын», – вставило «где-то – на бороде-то». «Да он, вообще-то, скорее ван, чем ас», – машинально поправил индеец. Внимательный читатель, видимо, помнит, что когда-то наш индеец был викингом. А у них, скандинавов, было два сонма богов: нынешние правители асы (во главе с Одином) и древние ваны. Посему, кстати, Поливеда Пушистый звал иногда Ван Ванычем.
Так-с. Куда-то меня занесло. Возвращаемся к теме.
– Ты куда это, братец, топорик-то навострил? – неподдельным дедовским тоном поинтересовался мудрец.
– Шугну от полена разбойников, – ответил Пушистый, – хватит баловаться. А Мальвину, если ещё раз путника от разбойников не укроет, лишу её соблазнительного голубого скальпа.
– Да и твой не лучше: стоило шарманщику его смастерить, как эта неблагодарность выбежала на улицу в чём папа смастерил и сделала вид, будто Карло довёл Буратино до смерти. Полицейский поверил – дальше сам понимаешь. Так что пускай над ним слегка поиздеваются. Главное – чтоб не жевали.
С такими разговорами отправились берсы в домик.
– На собаку не наступи, – предупредил старец.
– Да брось ты. Была б собака – изгавкалась бы.
– При одном условии, – хитро прищурился Поливед, – Бобик не должен быть пьяный как бобик.
Пушистый чувствовал себя недоразвлекавшимся. Поэтому, входя за Поливедом в домик, он как бы нечаянно приложил дверью о притолоку. Но в комнатах даже не шелохнулись. Тогда он принялся громыхать обувью, переставлять мебель и вообще вести себя не очень-то тихо… В ответ не шумели. Тогда он набрал полную грудь воздуха и заверещал так, словно отпугивал бледнолицых. Так, что поднялся ветер, зашумели на дубу листья. Буратино качался, как деревяшка. При таких делах разбойникам быстро наскучило сидеть на мокрых хвостах…
Домик, вне всякого сомнения, принадлежал Поливеду. Не Мальвина же его построила: чердак, освещаемый потайными окнами, был великолепной мансардой, на три этажа вглубь уходили разные помещения. Но девочка с голубыми волосами и знать не могла о подобных тайнах. Для неё существовало всего лишь несколько комнат – то, что было обычным загородным домиком.