Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 79)

Безусловно, это справедливо, но смотрел ли кто и когда на историю как на движение и переплетение родов и фамилий, причем не только царственных или геральдических, прослеживающих свою генеалогию на десятки колен, но и простых, холопских, не помнящих своего родства?

Движение родовых кланов от поколения к поколению, их переплетение вследствие брачных союзов, смешение традиций и кровей, вырождение и возрождение можно сравнить с потоком, низвергающимся с огромной горы времен, от Адама и Евы, дробящимся на струйки и ручейки, которые вновь сливаются вместе и снова распадаются, набирают силу или чахнут, производя на своем пути разрушительную и созидательную работу истории. Стоит лишь перевернуть вниз головою безмятежное генеалогическое древо человечества, тянущееся своими ветвями к солнцу, чтобы получить эту лавину огромной энергии, которая либо сольется у подножья горы в спокойную величавую реку, объединяющую все расы и народы, либо же распылится в миллиарды брызг, враждующих друг с другом и бессильных в своей злобе из-за совершенной малости.

Один такой ручеек, вернее, малую его часть, называемую фамилией Демилле, мы уже исследовали в свое время. Перепрыгнувший с французского склона горы на русский через низкий водораздел, образовавшийся после того как царь Петр «прорубил окно в Европу», а его последователи это окно расширили, наш ручеек не затерялся, не провалился в расщелину, а продолжал свой скромный путь, пополняемый русскими ручейками, сохранив, как мы видели, французское наименование. Различные препятствия, ложбинки, уклоны, камни, кустарники, обусловленные историческим ландшафтом, по которому он протекал, преодолевались не без потерь и ветвлений вплоть до середины нашего века, когда ручеек раздробился на три части по числу детей Виктора Евгеньевича Демилле, и вскоре две из них потеряли свое прежнее имя, а третья неожиданно для всех стала главной благодаря Любаше и нескольким иностранным ручейкам, прокравшимся к нам на время из дальних стран.

Нас интересует сейчас ветка Евгения Викторовича и тот узел, помеченный 1967 годом, когда род Демилле пересекся с родом Нестеровых.

Подобные пересечения, как мы знаем из истории, приводили к международным союзам или, наоборот, войнам, отторжению территорий или, на худой конец, переменам в традициях целых государств, если происходили на уровне царствующих фамилий (среди примеров назовем хотя бы Анну Австрийскую и Екатерину II), но в нашем случае никаких исторических катаклизмов не произошло, исключая перелет кооперативного дома из одной части города в другую.

Да! Я почти убежден, что это случилось благодаря энергии той незначительной родовой ветки, которая за тринадцать лет совместной жизни Евгения и Ирины набрала опасную силу и вырвала дом из земли. Но какого же рода была та энергия?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно взглянуть на корни семейства, где выросла Ирина.

Тут мы поначалу не обнаружим ничего необычного и даже вообще мало что обнаружим, поскольку по отцу Ирина принадлежала к потомственному крестьянскому роду, который лишь три поколения назад выбился из крепостной зависимости. Еще прадед Ирины в мальчишеском возрасте был крепостным, а старшие поколения – и подавно. Жили Нестеровы в Ярославской губернии, в небольшой деревеньке Ковшово, и судьбы всех предков Ирины, включая деда Луку Семеновича, различались большим или меньшим количеством неурожаев, выпавших на их долю, да числом ртов в семье, пока наконец первый из Нестеровых – Михаил Лукич – не шагнул в город в тридцатом году, в возрасте шестнадцати лет, где поступил на завод, а потом, окончив вечернюю школу, и на рабфак Кораблестроительного института.

Здесь он встретился с будущей своею женой – Серафимой Яковлевной Кожеватовой, а тогда еще просто Симой, которая тоже была горожанкой в первом поколении, но вышла, в отличие от Михаила, из южных крестьян России, с Дона, из казаков, да еще с примесью цыганской крови, – крепких, статных, работящих и удалых. Этой статью и удалью Сима смутила сердце Михаила Лукича. Сам он был крепок, коренаст, с круглой белобрысой головой и небесной сини глазами; некоторая неуклюжесть и медлительность происходили более от застенчивости перед городскими, работал же споро, основательно. Сима была выше его на полголовы – стройная, широкоплечая, чернобровая, с прямым, прожигающим насквозь взглядом карих глаз, с толстой, в руку, черной косой. За словом в карман не лезла.

Сима была на три года младше Михаила и точь-в-точь ровесницей Советской власти; родилась она 25 октября 1917 года, однако на рабфаке они оказались вместе, поскольку Михаил пришел из деревни лишь с шестью классами и наверстывал упущенное в фабзавуче.

Это поколение ровесников Октября, вырванное из далеких и глухих мест России ветром революции, обновившее города, заводы, школы и институты, смешавшееся с осколками старого мира и поглотившее их, очень скоро почувствовало себя хозяином жизни. Совершенно счастливо оно лишено было истории, лишено было возможности сравнивать свою жизнь с чем- либо. Прошлого не существовало, поскольку оно было раз и навсегда отвергнуто как неудавшееся, теперь только от них зависело, какова будет новая жизнь. Их детство прошло под гром раскулачивания и коллективизации, юность же начиналась победными фанфарами первых пятилеток, стахановским движением, перелетами Чкалова и Марины Расковой, папанинцами, «Челюскиным»… Блестящая эпоха выпала им на долю, и они не наблюдали ее со стороны, а создавали своими руками.

Шагай вперед, комсомольское племя!

Шути и пой, чтоб улыбки цвели!

Мы покоряем пространство и время, Мы – молодые хозяева Земли!

Так пели они и действительно шутили и покоряли пространство. С покорением времени, как выяснилось через несколько десятилетий, оказалось не столь просто.

Сима кроме учебы на рабфаке работала машинисткой на полставки и занималась парашютным спортом. Два раза в неделю, нацепив на спину ранец с парашютом, она взлетала в небо на «утенке», как называли самолет У-2, и бесстрашно выбрасывалась в пустоту. Миша Нестеров, которому учеба давалась туго, стал председателем студсовета и на заседаниях парткома института допекал ректора хозяйственными вопросами общежития. В партию Сима и Михаил вступили одновременно, в 1938 году.

Они поженились в мае тридцать девятого, в те дни, когда газеты печатали фотографии Молотова и Риббентропа, приехавшего подписывать пакт о ненападении. На скромной «комсомольской» свадьбе радовались: «Войны не будет!» – впрочем, оптимизм этого поколения вообще не поддается измерению.

На следующую осень у молодых, только что окончивших институт и направленных на Балтийский завод, родилась дочь Лиля, старшая сестра Ирины, а еще через несколько месяцев началась война.

Они недаром пели в той же песне: «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой». Они пошли воевать, ни секунды не сомневаясь в том, что победят. И они победили! Минуты сомнений и неуверенности в исходе войны случались у более старших по возрасту, у них – никогда. Михаила взяли в морскую авиацию, в технический состав, воевал он в одном из соединений Балтийского флота, готовил машины к боевым вылетам, залечивал им раны. Сима записалась добровольцем в женский батальон МПВО, ее зенитное орудие стояло на Марсовом поле. За маленькой Лилей присматривала старшая сестра Симы, перед самой войной приехавшая из Ростова, да так и не успевшая уехать из Ленинграда домой.

Блокаду пережили, как и все пережившие блокаду, – неизвестно как, чудом, усилием духа и отчасти молодой уверенностью, что смерть – это для кого-то другого, не для них. Михаилу удавалось время от времени передавать семье свой офицерский паек. Весной после страшной зимы сорок первого – сорок второго годов разбили огород рядом со своею зениткой. Сима выставляла на солнышко коляску с Лилей – тоненькой и бледной, как свеча, до двух лет не научившейся ходить, – и рылась в огороде, подоткнув зеленый подол форменной юбки. Была она младшим лейтенантом войск ПВО.

За сбитый самолет Сима получила орден Красной Звезды, а после прорыва блокады – еще и Отечественной войны III степени, не считая медалей, так что к концу войны превзошла мужа по количеству наград, хотя в звании отстала на одну звездочку. Михаил Лукич встретил мирное время инженер-капитаном да так и остался в кадрах – крестьянская его душа быстро прикипала к какому-то одному делу и не любила перемен.

Сима в этом смысле была полною противоположностью Михаилу. Ее темперамент требовал нового – и не просто перемены мест, а захватывающих дух целей, порою казавшихся фантастическими. Так, Сима решила стать академиком; с этой целью уже в первый послевоенный год, будучи на сносях, поступила в аспирантуру того же Кораблестроительного института (фронтовикам были льготы), осенью родила Ирину и пристроила обеих девочек к сестре, которая так в Ростов и не уехала – не к кому оказалось ехать: всю ее семью выжгло войной. Тогда же Михаил Лукич получил хорошую квартиру на Петроградской; быт устраивался, Сима работала, как одержимая, вгрызаясь в науку, получая на полставки в лаборатории и успевая прирабатывать машинописью. Одно время взяли даже домработницу – это было принято, а к общепринятым вещам Серафима Яковлевна относилась с почтением – так, в доме последовательно появлялись холодильник, телевизор с линзой, стиральная машина, – но домработница вскоре ушла: соперничать с Симой никто не мог, все равно получалось, что она делала по хозяйству больше, чем домработница, а старшая сестра Лида вовсе оказалась не у дел.