Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 80)

Характерно, что Серафима свою девичью фамилию на мужнину не поменяла – еще тогда, до войны, имела насчет себя самостоятельные планы, среди которых одним из главных был – зарабатывать не меньше мужа. Забегая вперед, скажу, что это ей вполне удалось, даже с превышением. Двинул же Симу в академики один разговор, случившийся еще в блокаду, вернее даже, одно слово, брошенное сестрой. По соседству с ними жил одинокий старик – собственно, он казался им стариком, было ему не больше шестидесяти. В суровые декабрьские дни сорок первого года он слег от болезни и голода. Лида бегала ему помогать, брала для него по кар­точке хлеб, однажды вернулась потрясенная. «Ты знаешь, кто Эрнест Теодорович? Сима!» – «Ну кто?» – «Академик!» – чуть ли не обмирая произнесла сестра; для нее академик был где-то рядом с Господом Богом, повыше. – «Подумаешь, академик! Я, может, тоже академиком буду!» – без всякого почтения и наобум ответила Сима. – «Ты?! Господь с тобой, Симка!» – «А вот и буду», – уже набычившись, твердо произнесла Серафима. С тех пор до конца войны жила с этой мыслью, повторяла вслух и сама уверилась, что будет. Это было вполне в ее характере – обронить слово, не подумав, а потом из упрямства держаться за него до последнего.

Академик все же умер в марте, Лида с Симой его похоронили. Перед смертью отдал им свою библиотеку. Так в семье Нестеровых впервые появились книги – да не просто книги, а ценные, старые, в золоченых переплетах. Впрочем, Сима к книгам почтения тоже не испытывала, не раз потом говорила, особенно когда к книгам потянулись дочери, что пора «выкинуть эту макулатуру к чертовой матери», пока однажды и тоже в одночасье не пересмотрела свои взгляды. К ним в гости зашел профессор с кафедры, где Сима устроилась, защитив кандидатскую, и был поражен количеством и качеством книг. Тут же в мгновение ока появились застекленные шкафы с замочками, книги стали выдаваться дочерям по одной со строгим наказом не испачкать и не повредить… Правда, и это продлилось недолго, ибо следовать какому-либо принципу Серафима Яковлевна не умела, ей это было неинтересно. Добившись какой-то цели, она тут же о ней забывала и перекидывалась на другую.

Конечно, цели целям рознь. Одно дело – завести замочки на шкафах, другое – добиться избрания в академики. Но Сима бы и в академики вышла, если бы не один несчастный случай, о котором чуть позже.

Они с мужем закончили войну совсем молодыми людьми, Симе не исполнилось и тридцати, и Победа еще более укрепила их в ощущении, что все в их жизни происходит правильно. Они стали не просто хозяевами земли, но и победителями – счастливое поколение, не знающее сомнений и страха!

Но речь все же сейчас не о них, а об их дочерях, вернее, о младшей из них – Ирине. Однако, говоря о ней, я все время буду вспоминать и старшую сестру, и родителей, ибо понять характер Ирины можно лишь зная их.

С Лилей и Ириной произошло то, что обычно происходило с детьми интеллигентов в первом поколении, вернее, полуинтеллигентов, получивших лишь образование, но не сумевших (не только по своей вине) получить культуру и тем более какие-либо традиции. С одной стороны, недостаток культуры, ощущаемый родителями, а паче стремление быть не хуже соседей привели к тому, что в детстве Лилю, а потом Ирину пичкали фортепьяно и иностранными языками, билетами на культурные мероприятия (сами родители по занятости не ходили, посылали няньку Лиду), выбирались также и подобающие знакомства. Поскольку в доме на Петроградской, где они жили, и в школе, где учились девочки, было довольно много детей из семей потомственных интеллигентов – литераторов, врачей, ученых, – то весьма скоро Лиля и Ирина обзавелись подружками и стали бывать в иных квартирах и иных семьях. Они не могли еще понять всего, лишь чувствовали – в их семье что-то не так. Это менее всего касалось мебели, обстановки, хотя и тут покупные, магазинные столы, кровати и стулья, несшие на себе лишь отпечаток моды – тот с завитушками, этот светлого дерева, третий – темного полированного, – но никак не Времени, заметно отличались от большинства поживших вещей, которые девочки видели у новых знакомых. Более же всего поражал там стиль жизни – негромкий, предупреди­тельный и деликатный. Лиля и Ирина с удивлением обнаружили, что, оказывается, взрослые могут быть вежливы с детьми – ужасно подумать! – они могут их уважать. Это было неслыханно!

У Нестеровых все строилось на крике – кто кого перекричит. Отец, правда, в этом не участвовал, чаще отмалчивался, но иногда прорывало и его, причем выражения были не самые подходящие для ушей девочек. Нет, не мат, упаси боже, но и не совсем литературно. Перекрикивала же всех обычно Серафима Яковлевна. По мере того как она продвигалась в академики, то есть защитила кандидатскую диссертацию по стальным конструкциям, получила должность доцента на кафедре, стала работать над докторской – упорства ей было не занимать! – Серафима Яковлевна приобретала все более властности, непримиримости и категоричности. Только те ценности, которые признавала она, были ценностями истинными. Беда была в том, что собственных критериев она при этом не имела, а подбирала либо расхожие мнения, либо суждения признаваемых ею за авторитеты людей (как в том случае с книгами), либо же, на худой конец, почерпнутые из газет установки. Лиля первая стала бунтовать, но бунт подавлялся с тем большей силой, чем более был справедлив.

Отец и мать всегда ходили дома в нижнем белье. Ирина уже гораздо позже, когда отделилась с Евгением Викторовичем, при воспоминании о матери всегда представляла ее огромную фигуру (статность довольно скоро сменилась у Серафимы Яковлевны тучностью) в черных сатиновых трусах и блестящем белом шелковом бюстгальтере гигантского размера. Нянька Лида в таком одеянии при Михаиле Лукиче ходить не осмеливалась, а всегда была одета в драный халат и войлочные пинетки, вырезанные из старых валенок.

Ирина, точно малое суденышко, шла в фарватере за старшей сестрой, училась на ее ошибках в борьбе за свои права и очень скоро поняла: открыто протестовать невозможно. Ее бунт был упрятан глубоко, он ждал своего часа, чтобы выйти на поверхность и одержать неожиданную победу. Казалось, девочкам были предоставлены все возможности. Отнято было только одно: право выбора. И именно за него воевали сестры. Самым распространенным был попрек: живете на всем готовом, у вас все есть и т. п. Лиля первая отказалась от карманных денег, поступив в Университет на биологический, хотя стипендию не получала из-за большого достатка в семье. Не сказав никому, кроме Ирины, ни слова, она устроилась уборщицей в парикмахерскую. Четырнадцатилетняя Ира проявила полную солидарность и тоже бегала по вечерам в парикмахерскую подметать волосы. Как радовались они первой зарплате! Это была их общая тайна, не первая уже, но самая страшная. Сговорившись, купили отцу электробритву ко дню рождения, а матери – кожаную папку для материалов по докторской диссертации (Серафима Яковлевна тогда успешно продвигалась к докторской). Странно, ни у матери, ни у отца не возникло вопроса – откуда у девочек деньги? Через пару месяцев тайна была раскрыта. Лиля по болезни не вышла на работу, и директор парикмахерской, позвонив ей домой, наткнулся, к несчастью, на Серафиму Яковлевну. На вопрос, почему Нестеровы сегодня не убирались в парикмахерской, Серафима Яковлевна сначала потеряла дар речи, но быстро взяла себя в руки и пообещала, что выяснит и все уладит. И уладила. Такого скандала, таких упреков в неблагодарности, таких слез сестры еще не знали. Из парикмахерской пришлось уйти и на время затаиться, не обнаруживая новых намерений.

К счастью, Серафима Яковлевна скоро увлеклась новой идеей. Вернее, идея-то была старая – стать академиком, но путь открылся новый. Тогда она работала в одном НИИ в должности начальника отдела. Материалы по докторской копились в кожаной папке, но требовали осмысления и научной концепции. Талант же Серафимы Яковлевны был сугубо практическим. Она, как никто в институте, умела решать организационные вопросы на уровне министерства и даже Госплана и Совмина. «Выбивание» новых ставок, добыча оборудования и фондов, открытие новых разработок, увеличение финансов на капремонт – это была ее стихия, здесь Серафима Яковлевна Кожеватова чувствовала себя в своей тарелке. Директор института был за ней, как за каменной стеной. Ей первой пришло в голову организовать филиал института, то есть добиться разрешения, получить необходимые средства, заказать проект, утвердить смету… Открывалось огромное поле деятельности! Серафима Яковлевна не скрывала, что собирается возглавить филиал, а при случае и отделиться от головного института. Имея свой институт и ученое звание доктора технических наук, можно было шагнуть и в академики. Все, кто знал Серафиму, не сомневались в реальности этого проекта.

Для разгона Серафима Яковлевна построила дачу. Сестрам была дана длительная передышка. О них забыли. Теперь в голове и на устах матери были фундамент, бетон, кровля, перекрытия, шифер, белила, олифа, цемент. Михаил Лукич сумел получить участок в строящемся дачном кооперативе, и вот буквально из ничего за два лета там были построены дача, летняя кухня и баня. Здесь Серафима Яковлевна овладевала строительной премудростью, заводила связи с нужными людьми, не забывая тем временем «пробивать» в Москве разрешение на открытие филиала.