Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 81)

Когда подучили разрешение, посмотрели на смету и проект штатного расписания – ахнули! Филиал в три раза превосходил головной институт по штатам, его здание, судя по проекту, могло вместить в себя чуть ли не десяток головных, то есть по площадям у Серафимы имелся громадный резерв, который намекал каждому понимающему человеку на дальнейшее расширение.

Директор института слег с предынфарктным состоянием, дабы хоть как-то сохранить достоинство, сделав вид, что все происходит мимо него. Через неделю строительная площадка под новое здание была огорожена забором, еще через два дня там уже торчал кран. Вскоре на строительную площадку наряду с кирпичами и перекрытиями стали завозить приборы и оборудование для нового института. Чего тут только не было! Станки для механической мастерской, микроскопы, в том числе один электронный, вольтметры и динамометры, селектор, лазерные установки и даже один электрокардиограф, выписанный Серафимой Яковлевной под горячую руку, по ошибке.

В самом деле, зачем институту, занимающемуся сварными конструкциями, электрокардиограф? Однако Серафима ошибок своих никогда не признавала, не признала и тут: наоборот, измыслила какую-то тему, связанную с инженерной психологией, и определила кардиограф туда.

Ирина вспоминала это время с нежностью как время относительной свободы. Отец пропадал в Академии, где занимался административно-хозяйственной частью, мать – на строительной площадке и у подрядчиков. В эти годы интересы сестер разошлись: Лиля увлеклась театром и бегала каждый вечер в БДТ – Юрский! Доронина! Лебедев! Луспекаев! – Ирина осталась к театру равнодушной и поступила в автокружок – ее почему-то влекло к технике. Конечно, и увлечение театром старшей сестры, и автокружок держались в секрете от матери, и вовсе не потому, что она ненавидела театр и автомобили. Признавалось законным лишь то, что приходило к дочерям сверху, всякая инициатива снизу подавлялась. Законными увлечениями были фортепьяно, французский язык и кружок бальных танцев, заимствованные Серафимой Яковлевной у дочери профессора. Если бы неведомая сестрам дочь профессора занималась автоделом! Но увы! Потому ненависть к неизвестной девочке, портившей им жизнь, а заодно к ее салонным увлечениям была у сестер одним из самых ярких чувствований детства.

Если Лиля пыталась отстаивать свои интересы, плакала, убеждала мать, просила – все бесполезно! – то Ирина научилась обманывать. Не моргнув глазом, она сообщала матери, что записалась на французский и в кружок танцев, сама же в указанные часы с увлечением разбирала карбюратор и гоняла на старой полуторке по школьному двору в компании мальчишек.

Проверять Серафиме Яковлевне не приходило в голову. Да и некогда было! От нее попеременно пахло то битумом, то олифой, то клеем, руки у нее окончательно загрубели, хотя и до того не отличались нежностью; Серафима сама испробовала все строительные специальности: укладывала кирпич, штукатурила, красила, клеила…

«И академик, и герой, и мореплаватель, и плотник!» – однажды иронически процитировала Лиля, когда мать явилась домой вся в мелких крапинках белил. Серафима Яковлевна обиделась. Другая была бы польщена, улыбнулась, но… Серафима стихов Пушкина не знала, да и с юмором у нее обстояло неважно.

Впрочем, юмор был, но совсем другого рода.

Однажды Ирина приехала на дачу после очередного экзамена на аттестат зрелости и застала там следующую сцену. В просторной летней кухне за столом сидели Серафима Яковлевна в синем олимпийском костюме с надписью «СССР» на спине и незнакомый человек, лицом важный, но почему-то в одних белых трусах и в соломенной шляпе. Они играли в подкидного «на раздевание». Серафима Яковлевна непрерывно выигрывала – в карты ей везло феноменально! – и мужчина вынужден был раздеться почти донага. Его безукоризненный костюм, галстук, сорочка, майка уже висели на стуле, дело было за шляпой, надетой специально для увеличения шансов, и за трусами. Серафима хохотала до колик, мужчина тоже смеялся, но несколько нервно. Он в два счета проиграл шляпу, бросил ее на стул и снова принялся сдавать. Огромная фигура Серафимы, обтянутая шерстяным трикотажем, колыхалась от хохота. И эту игру мужчина проиграл без отбоя, оставшись с полной колодой на руках. «Уговор дороже денег, Сергей Панкратович! Скидавайте трусики!» – плача от смеха, проговорила Серафима, в то время как проигравший судорожно вцепился в резинку трусов, будто опасаясь, что их сейчас сдернут. «Мама!» – взмолилась Ирина. – «Замолкни! – величественно оборвала ее мать и, перестав смеяться, махнула рукой. – Ладно. Прощаю… Так что, Сергей Панкратович, будем модернизировать проект, или как?»

Сергей Панкратович оказался директором проектного института, разработавшего проект филиала. Теперь Серафима Яковлевна требовала модернизации проекта, то есть надстройки еще двух этажей, что было сопряжено с трудностями. Разбитый подкидным в пух и прах директор, одеваясь, дал согласие на модернизацию. Потом, после бани и обильного ужина, выпив с Серафимой Яковлевной и Михаилом Лукичом водки, окончательно размякший директор пел «Чорнии брови, карии очи…» и чуть ли не влюбленно глядел на Серафиму.

Как раз в то лето Ирина задумала совершить первый серьезный самостоятельный поступок. Она решила стать летчицей. Мать велела ей подавать в Кораблестроительный, сделала звонок ректору и сочла свою миссию законченной. Ирина же тем временем обивала пороги училища ГВФ, летного факультета, но без всякой надежды. «Идите в стюардессы!» – вот и весь разговор. Ирине сама мысль о работе стюардессой была оскорбительна.

В результате она пропустила время и вообще никуда не подала. Разразился очередной скандал. Надо было коротать год, и Серафима Яковлевна пристроила Ирину в проектный институт к Сергею Панкратовичу, чертежницей. В институт, куда в том же году по распределению пришел молодой специалист Евгений Викторович Демилле.

Впрочем, в то время между Ириной и ее будущим мужем возникло лишь поверхностное знакомство: слишком юна была девушка, Евгению она показалась совсем ребенком, соответственно, и он для нее был слишком взросл и недоступен. Вокруг имени Демилле тогда было много разговоров, на него смотрели как на будущую архитектурную звезду первой величины, обсуждали его проекты, выставленные на институтских конкурсах; неудивительно, что рядом с Евгением находились совсем иные женщины – тридцатилетние интеллектуалки, как правило, разведенные, с богатым чувственным опытом, который у Демилле еще был мал. Конечно, ему льстило их внимание, куда было до них восемнадцатилетней чертежнице, не слишком красивой и отличавшейся от других разве что прямым, будто прожигающим насквозь взглядом темных глаз. Вскоре у Демилле случился первый бурный роман с одной из покровительствующих интеллектуалок, которая была старше его на девять лет. О романе узнал весь институт (вообще о личной жизни Евгения Викторовича всегда знали многие – он отличался открытостью и не скрывал своих чувств), конечно, знала и Ирина и даже слышала пересуды сотрудниц по этому поводу. Поскольку «аморалка» отсутствовала – Демилле был холост, его покровительница разведена, – то сплетни не отличались особой злобностью, муссировался лишь один пункт: разница в возрасте.

У Евгения Викторович хватило ума не жениться, что было поставлено одними в плюс ему, другими – в минус. Ирину это нисколько не занимало.

Лишь однажды странное предчувствие посетило ее. Она помогала оформлять очередную выставку проектов и вдруг увидела где-то в углу склонившегося над подрамником Евгения. Он спешно исправлял что-то в своем проекте, вид у него был сосредоточенный, расхристанный, он громко сопел и некрасиво оттопыривал нижнюю губу, водя старательной резинкой по ватману. Ирина остановилась на мгновенье, вглядываясь в него, и вдруг чей-то спокойный и посторонний голос внутри сказал: «Он будет моим мужем».

Она удивилась – настолько уверенным было это чувство, но ничего, кроме удивления – ни желания приблизиться к нему, ни волнения, ни смущения, – она тогда не испытала. Спокойно зафиксировала в сознании и стала жить дальше, как бы даже забыв о случившемся.

Потом, вспоминая об этом, она решила, что испытывала судьбу, а может быть, пыталась от нее убежать.

Во всяком случае, она продолжала жить своей жизнью – преимущественно внутренней, скрытной. За первый послешкольный год с нею произошел перелом, не обусловленный внешними обстоятельствами. Все ее прежние привязанности – автодело, модели самолетов, которые она клеила еще в седьмом классе, туризм, спортивные увлечения, даже мечта об авиации – вдруг отпали, показались глупыми, пустыми. Она стала больше читать, причем предпочтение отдавала книгам романтического толка: Ромену Роллану, Стефану Цвейгу, Куприну. Ирина ощущала в себе предчувствие любви. До сих пор ничего похожего на любовь она не испытывала. Обычные школьные увлечения ее миновали, с мальчишками она всегда была на равных и если чувствовала, что нравится кому-нибудь из них, то испытывала лишь досаду: зачем вносить в дружбу и товарищество глупые жеманные нотки? Этого она не понимала.

Теперь же она ждала любви, догадываясь, что она будет у нее большой и единственной, а потому не торопя события и действуя осмотрительно. Собственно, она никак не действовала. Даже необычное предчувствие, кольнувшее ее на выставке, чего ранее не бывало, не вывело ее из равновесия. Ирина была стихийной фаталисткой. Если должно случиться – случится. Потому она пока лишь примеряла на себя чужие наряды героинь из «Гранатового браслета» и «Нетерпения сердца», предоставленная самой себе, ибо мать занималась филиалом, а Лиля, закончив университет, осваивала новую работу.