Я не понимаю. Объяснитесь.
Для меня также осталось во многом загадочным существование «теневой» культуры в вашем городе. Каковы тут причины?
Наконец, эпизод с появлением на банкете дочери генерала тоже выглядит несколько странным, согласитесь. Зачем она пришла? Что сказала Ирине Михайловне? Мне интересно знать.
Засим кланяюсь Вам от литератора Мишусина, который закончил свой роман и уже отослал его в издательство, в то время как мы топчемся где-то в середине без всякой надежды на аванс. Я правильно говорю?
Мишусин принимает солнечные ванны и твердит всем на пляже, что его роман чересчур смел, так что, пожалуй, его не напечатают. Насколько я могу судить, вся смелость его романа заключается в том, что он описал любовную связь директора завода с молоденькой секретаршей и вставил в роман постельную сцену между ними, поразительную по своей нелепости и полному отсутствию вкуса. Вообще, как я заметил, он очень любит заглядывать в прозе «за вырез платья», каждый раз обнаруживая там «спелые, налитые груди». На худой конец Мишусин довольствуется «округлостью колен». И то и другое приводит его в экстаз, а меня в бешенство.
Жду ответа, как соловей лета. N’est-ce pas?
Ваш Стерн
Учитель!
Спешу рассеять Ваши недоумения.
Прежде всего о любезных членах Правления Серенкове и Файнштейне.
Исследовать их отношения можно долго – начиная от Рождества Христова, с упоминанием и крестовых походов, и истории распространения иудеев по миру, и черты оседлости, и погромов, – но можно и не исследовать, а сказать коротко, как и сказал я в Главе семнадцатой, рассказывая о «распре, в основе которой лежало все понимали что».
Такие микростычки между ними происходили почти на каждом заседании Правления. И тот и другой были в вечной оппозиции к большинству членов и к майору Рыскалю – один слева, другой справа, вот бы им объединиться! – но ненависть друг к другу всегда оказывалась сильнее. По существу оба часто говорили одно и то же, лишь разными словами: Файнштейн непременно логично и наукообразно, Серенков же рубил сплеча, нарочито по-мужицки, хотя ни крестьянином, ни рабочим не был, а руководил кружком баянистов во Дворце культуры.
Ненависть была не только национальной, о чем догадывались все, но и биологической. Когда Файнштейн вдыхал, Серенков непременно выдыхал; сердца у них бились в противофазе, несовместимость групп крови была полнейшая!
Если Файнштейн всегда носил галстук, то Серенков не носил никогда; гамма цветов у Серенкова была черно-коричневая, у Файнштейна же – зелено-желтая; такое сочетание цветов уместно для предупреждающих дорожных знаков, но в жизни излишне контрастно. Если бы мы с Вами, милорд, верили в биополя, то могли бы представить себе полную противоположность биополей обоих членов Правления, их разноименный заряд и яростную схватку друг с другом, когда биополя приходили в соприкосновение.
Рассказывая дальше в таком духе, я рискую навлечь на себя гнев и единомышленников Серенкова, и собратьев Файнштейна. Но что делать! Находящийся в центре всегда получает удары с двух сторон; я же могу сказать, что крайности мне не присущи и всякая вражда на национальной почве вызывает омерзение.
Вопрос о «теневой», или оборотной стороне нашей культуры тоже достаточно скользок. Вы заметили, милорд, что я все время скольжу? Провести точную границу между двумя культурами невозможно, между ними все время происходит обмен; подобно тому как обмениваются молекулами жидкость и газ, находящийся над ней, пребывая в состоянии динамического равновесия, так и обе культуры обмениваются, бывает, своими деятелями, но не слишком часто. Иные ухитряются пребывать в обеих культурах одновременно, публикуя одну часть своих произведений официально, а другую показывая в узком кругу; тут масса градаций – бывает, что это делается намеренно, и тогда ни та ни другая часть творчества деятеля не вызывает интереса, ибо обе спекулятивны; чаще происходит по-другому, когда из произведений деятеля отбирается для публикации лишь что-то одно, причем критерий отбора чаще всего ему самому непонятен, тогда оставшаяся часть поневоле становится достоянием узкого круга. И все же я склонен относить таких к лицевой стороне культуры, ибо для оборотной у нас остается большая группа людей, в частности литераторов, считающих литературную деятельность своим единственным призванием, пишущих много лет, и часто весьма упорно, но не опубликовавших в жизни ни строки – даже в стенгазете.
Впрочем, среди них встречаются редкие обладатели одной-двух подборок в многотиражке (вспомните Аркадия) или даже опубликованного стихотворения в молодежном журнале – как правило, на заре туманной юности, когда их причисляли к подающей надежды творческой молодежи, – но это можно считать скорее грехами молодости, потому что подавляющее большинство этих литераторов не печатается принципиально.
– Почему же? – воскликнете Вы, милорд. – Почему литераторы, считающие стихи или прозу делом своей жизни, не спешат познакомить со своими творениями широкие массы читателей?
Они бы, может быть, и спешили, если бы не считали, что редакционные требования и рамки слишком жестки для их творческого метода и той правды, которую они намереваются сказать. Ограничивать себя этими рамками они считают делом недостойным; тех литераторов, которые идут на компромисс с редакциями, называют продажными, посему их отказ от публикации своих сочинений выглядит принципиальным и честным.
Но это лишь на первый взгляд.
Мне вспоминается разговор с одной девицей лет девятнадцати, которая, узнав, что я время от времени публикую свои сочинения, была возмущена этим и настойчиво спрашивала меня:
– Вы ведь взрослый и неглупый человек. Как вы можете печататься? Вам все равно не дадут сказать всего, что думаете. Я лично никогда не стану печататься!
– А вы все-таки попробуйте! – предложил я, разозлившись.
– И не подумаю!
– Попробуйте, попробуйте, девушка! Уверяю вас, что это далеко не так просто.
Я хотел сказать, что отказ от публикации чрезвычайно удобен пишущему, ибо:
1) он охраняет его от мнения публики, среди которой могут оказаться не только единомышленники, но и враги, причем враги достаточно умные, чтобы заметить слабости и просчеты твоего письма;
2) он создает вокруг литератора ореол мученичества за идею, хотя на поверку этим часто прикрывают бездарность и неспособность выстоять в литературной конкурентной борьбе;
3) он позволяет достаточно быстро стать «гением салонов», тогда как для официальной литературной известности требуется пройти длинный и тернистый путь, на котором шипов значительно больше, чем роз;
4) наконец, он избавляет литератора от необходимости жить своим трудом и плодит либо тунеядцев, либо кочегаров и вахтеров с высшим образованием, которым и не снилось, насколько горек литературный хлеб.
Таким образом, как Вы видите, милорд, я достаточно негативно отношусь к «теневой» культуре и исповедую принцип: «талант всегда пробьется», ибо не встречал по-настоящему талантливых людей, не сумевших реализоваться рано или поздно в той или иной мере – то есть донести свой дар до широкой публики.
Кроме того, меня сильно смущает интерес к «теневой» культуре разного рода зарубежных учреждений, которым – я в этом глубоко убежден – нет никакого дела до нашей культуры, но есть дело до социального положения ее представителей и их образа мыслей… Впрочем, и наши учреждения тоже интересуются, так что и здесь наблюдается определенная конъюнктура, ставящая по виду свободного литератора в несвободное положение.
Так же, как в случае с ненавидящими друг друга членами Правления, противоположности сходятся: инакомыслящие литераторы и литераторы, мыслящие абсолютно праведно, оказываются потерянными для литературы, ибо воплощают лишь тот или иной комплекс идей и уже неспособны посмотреть на жизнь непредвзято.
Я не ответил на Ваш третий вопрос о дочери генерала. Он разъяснится в следующих главах.
Остаюсь и проч.
Ваш ученик
Сударь!
Не совсем разделяю Ваши взгляды на национальный вопрос, а также на идеологию. Здесь все много сложнее, но не будем отвлекаться.
Кстати, почему Вы зовете меня Учителем? Это нонсенс! Что-то общее с моим стилем можно было усмотреть лишь на первых страницах нашего романа, теперь же все это далеко от меня чрезвычайно. Я не отрекаюсь от сотрудничества, но прошу Вас не прикрывать моим литературным именем то, что к нему отношения не имеет.
С равным успехом Вы могли бы называть учителями Шекспира, Толстого и Достоевского. Все они тоже не имеют к Вам отношения.
Жду новых глав. Мне скучно.
Л. С.
Дорогой милорд!
Смена соавтора в середине работы подобна замене мотора в летящем самолете. Она может привести к катастрофе. Я Вас прошу: потерпите до посадки! Отнеситесь к этому не столь формально, Учитель!
Ваш ученик
Глава 19. Ирина Нестерова
Настало время поближе познакомиться с женой Евгения Викторовича.
Историю человеческую можно представить себе по-разному. В учебниках мы находим имена государей и полководцев, мыслителей и бунтовщиков, столбики памятных дат; мы видим на картах, как дышат на протяжении веков границы государств – то одно, то другое расползается вдруг вширь, как масляное пятно на воде, потом дробится либо же скукоживается до размеров фасоли, а то и вовсе исчезает с лица Земли, – и все это происходит благодаря незыблемым законам исторического материализма, предписывающего строгую смену общественных формаций в результате развития производительных сил и производственных отношений.
