Демилле остановился, глотнул воздух и пошел к даче медленно, уже уверенный в беде.
Группа людей – дачников и местных жителей – стояла в сторонке, наблюдая за тем, как лейтенант милиции что-то ищет на участке под балконом мезонина. Руки у лейтенанта были в саже, он наклонялся и подбирал с земли какие-то обожженные листки бумаги, рассматривал их, стряхивал пепел и прятал в папку. На балкон вышел старшина милиции с чемоданом, в котором Демилле узнал свой чемодан, и громко спросил:
– Товарищ лейтенант, чемодан брать?
– Бери, бери… – ответил лейтенант.
Демилле с похолодевшим сердцем подошел к группе и прислушался.
– Студент, что ли… жег чего-то…
– Говорят, стихи писал…
– А жег что?
– Ну стихи и жег. Студент…
– Простите… – мертвыми губами произнес Демилле. – Что тут произошло?
– Да повесился чудик один, – вздохнув, пояснил маленький мужичонка.
– Стихи до добра не доводят, – наставительно произнесла старуха интеллигентного вида.
Демилле окаменел. На крыльцо дачи неловко выдвинулись изнутри два санитара с носилками, на которых лежало что-то длинное, накрытое белой простыней. Демилле сделал шаг назад, сердце вдруг бешено забилось – ему почудилось, что все слышат, как оно стучит, – он сделал второй шаг и, повернувшись наконец, пошел прочь, не оглядываясь. Так он дошел до ближайшего перекрестка, где повернул и только тут, когда его не видел уже никто, побежал куда глаза глядят и бежал долго, не разбирая дороги, пока не упал в сырую траву, зарывшись в нее лицом.
Лежал он там долго.
Отступ девятый «Переписка с соавтором»
Милостивый государь!
Благодарю Вас за новые главы нашей истории. Они забавны.
Ночами я гуляю по берегу моря. Если ветра нет, я иду по самой кромке воды, по мокрому твердому песку, который поскрипывает под ногами, и смотрю на звезды, рассыпанные в небе. Морская вода фосфоресцирует, от моря веет прохладой и спокойствием, раскаленный за день воздух понемногу остывает, а из-за лесистых гор медленно поднимается ущербный, словно подточенная монетка, диск луны.
Высокий тростник, встающий стеною за полосой прибоя, колеблется и отбрасывает на песок длинные причудливые тени от фонарей, установленных еще дальше от берега – там, где положено гулять отдыхающим. В неоновом свете проносятся летучие жуки и камнем падают на песок. Море чуть заметно дышит, подкатывая к моим ногам слабые ленивые волны, и запах йода приятно щекочет ноздри.
Когда же погода ненастна, я стою на гряде высоких камней и смотрю на прибой, который с гулом накатывает на плоский пляж. Крутая волна, подмяв под себя мелкую гальку, обрушивается на берег и стремится достигнуть тростника, но заросли его, наученные многолетним опытом, начинаются там, где иссякает энергия моря. Пена облизывает пляж белыми языками, оставляя кружевную бахрому на песке; самые смелые из волн достают до моих камней и разбиваются о них в бессилье… я спокоен.
Море. Камни. Звезды.
Послушайте, сударь: задумываетесь ли Вы о Вечности? Задумываются ли о ней наши герои?
Иной раз я брожу ночью вдали от берега, по жесткой южной траве, по каменистой земле, еще пышущей жаром, среди низких кустарников. Из этих кустарников доносится любовный шепот, который жарче, чем земля, и острее, чем камни. Среди переплетения ветвей я вижу переплетения тел, опьяняющий звон цикад мутит мое воображение, пряно пахнет трава, политая потом любви. Одинокий путник, я мечтаю о молодости; жалкий монах, я терзаюсь одиночеством. И стон женщины, как стон моря, заставляет меня забыться.
Бездонные зрачки, отличные от ночного неба лишь тем, что в них нет звезд, опрокидываются надо мною, и я улетаю туда, где слова уже ничего не значат, и кровь подгоняет меня, точно хлыст погонщика, – я хочу умереть в объятиях.
Ночь. Кровь. Смерть.
Скажите, ученик: задумываетесь ли Вы о Любви? Задумываются ли о ней наши герои?
Но наступает рассвет, и солнце выкатывается из-за горы, пронзая меня светом дневной мудрости. Наступают часы, предназначенные для того, чтобы осмыслить мой ночной опыт. Передо мною ложится чистая страница, и душа моя тоже чиста, омытая Вечностью и Любовью. Запевает первая птица, тогда и я нахожу первое слово и кладу его на бумагу бережно, как ребенка в люльку, боясь нарушить его детское дыхание… Я счастлив.
Птица. Слово. Дитя.
Пора задуматься о Душе.
Простите и проч.
Ваш Л. С.
Дорогой милорд!
Мне бы Ваши заботы.
У меня повесился Аркаша Кравчук. Третий день я не нахожу себе места: зачем я так неосмотрительно оставил его одного на этой даче, в минуту растерянности, пьяным… Он ведь вообще не пьет, милорд, он с горя надрался, а к вечеру наступила жесточайшая депрессия, которой он не выдержал. Если бы он был человеком более опытным в этих делах, он сумел бы с нею справиться, но… Аркадий растопил самовар на балконе, надеясь крепким чаем унять тяжкое похмелье. Пламя вырвалось из трубы, самовар ожил, запыхтел… Аркадий бродил по комнате, тупо повторяя: «Надо что-то делать, надо что-то делать…» Такого отчаяния он не испытывал никогда. Взгляд его упал на ксерокопию парижской публикации, и мгновенно злоба переполнила его душу, он схватил несчастные листки и, свернув их в трубку, сунул в самоварную трубу. Язык пламени хищно взметнулся оттуда, будто требуя новой пищи. «Рукописи горят», – пробормотал Аркадий и, уже не раздумывая, скомкал и сунул в самовар полосу многотиражки, затем афишу, затем машинописные листки… «Горят рукописи, горят!» – в исступлении повторял он, в то время как самовар зловеще загудел, наливаясь жаром. Аркадий распушил общую тетрадку над бьющим из трубы пламенем, и она занялась, как порох. Он бросил горящую тетрадь на клумбу под балконом и поджег вторую…
Через пять минут все было кончено. Снизу поднимался дым от сгоревших рукописей, самовар клокотал. К несчастью, старуха-хозяйка ничего не заметила, ибо прилежно смотрела телевизор в дальней комнате.
Аркадий уселся на тахту, обвел мезонин взглядом. «Вот и все…» – успокоенно сказал он, и тут ему в голову пришла мысль, что он своими руками за пять минут уничтожил полжизни – именно ту половину, которая казалась ему исполненной смысла и значения. Нужно ли сохранять то, что осталось? Да и осталось ли оно? Аркадий усмехнулся недобро и вдруг понял, что разрушение надо довести до конца и что он это сделает. Он осмотрелся и наткнулся взглядом на люнет – высокое круглое окно, одна половина которого отворялась наружу в виде форточки. Аркадий сразу сообразил, что форточка может ему понадобиться. Он подтащил к стене под люнетом старый расшатанный стул и, взобравшись на него, вытянул из брюк ремень.
Мысль о том, что брюки могут сползти с его висящего тела (он так отрешенно и подумал о себе, будто увидел со стороны), остановила его, и он слез со стула и подпоясался подвернувшимся бумажным шпагатом, который завязал на животе бантиком. Снова вскарабкавшись на стул, он забросил пряжку ремня в открытую форточку люнета, а затем прикрыл ее, наглухо защемив ремень между рамами. Не останавливаясь ни на мгновение, он соорудил петлю. Она оказалась высоко, так что ему пришлось вытянуться на цыпочках, чтобы просунуть в нее голову. Ему удалось это не без труда, и он почувствовал радость – последнюю в этой жизни. Он сделал резкое движение пальцами разутых ног, будто хотел подпрыгнуть, и успел услышать, как стул с шумом повалился набок…
Хозяйка поднялась к нему через час, чтобы пригласить на программу «Время», но времени уже не существовало для Аркадия. Он висел на стене, как кукла на вытянувшемся ремне, почти касаясь пальцами пола.
Мне бы Ваши заботы, милорд…
Ваш соавтор
Ну, полноте, полноте…
Я совсем не хотел задеть Вас. Но поймите и Вы, сударь, что у Вашего соавтора, оторванного от живой плоти романа, могут появиться посторонние мысли и желания. Аркадия жаль, конечно… Только не думайте, что Вы могли его спасти. Удивительные вещи происходят в литературе! Если в жизни какая-нибудь случайность, какой-нибудь прохожий, оказавшийся в нужный момент под окном, могут коренным образом повлиять на сюжет жизни, если можно так выразиться: вынуть из петли, погасить начинающийся пожар, вызвать милицию или «Скорую помощь», сделать искусственное дыхание, – то в литературе автор лишен этих спасительных возможностей. Ну скажите, чего Вам стоило подсунуть под балкон любознательных пионеров, которые могли вызвать пожарных, увидев дым от Аркадиевых рукописей? Или Вы могли заставить Анну Сергеевну подняться к Аркадию в ту минуту, когда он налаживал свою петлю. Или же, наконец… Тьма способов! Но Вы ничего подобного не сделали – и совершенно правильно, ибо Аркадий был обречен уже давно; Вы даже намекнули на возможную беду этим серебряным рублем, не правда ли? Зачем же тогда сетовать на то, что Вы оставили его одного и проч? Вы замыслили убить его, лишь только он возник на страницах романа, но совсем не потому, что бедный Аркадий Вам лично ненавистен, – совсем нет! Вы просто поступили как реалист. В жизни Аркадий мог жить еще много лет, в романе он должен был умереть. В день своего рождения.
«Две правды, папаша! Две правды!» – как кричал одна из литературных героев.
Что же касается текста присланных глав, то в нем есть некоторые неясные для меня моменты.
Это прежде всего относится к стычке Серенкова и Файнштейна на заседании Правления, в основе которой лежало, как вы пишете, «все понимали что».
