Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 2 (страница 7)

— Я же в пехоте служил. Конечно, видел.

— Интересно, а однополчане, бывшие фронтовики — поддерживают вас в противостоянии режиму?

— Тут специально послали эмиссаров по моим однополчанам, чтобы собрать с них подписи под письмом, как плохо я воевал. Получить такую информацию, правда, не сумели, обошлись письмом о том, что я предал Победу. У меня была статья такая в «Аргументах и фактах» — о том, что мы своей победой против собственной воли укрепили сталинское зло. Это не нынешняя, а давняя моя мысль, первое мое воспоминание — рыдания матери после того, как у нас в коллективизацию все забрали. И когда Сталин умер, я как раз служил на Дальнем Востоке, нас всех собрали, выходит командир части: «Товарищи офицеры! Скончался величайший и та-та-та и та-та-та»... Я вполне отчетливо подумал: и слава тебе Господи! Так что я действительно думаю, что победа в конечном итоге была у нас украдена. И за то, что я это написал, часть ветеранов меня спешит назвать предателем. Я не удивляюсь.

— Давайте перейдем к материям более веселым: мы оба Быковы, хоть я ни в коем случае себя с вами не равняю. А все-таки — есть что-то в этой фамилии, что определяет ваш характер? Упрямство, например, бычья твердость...

— Какая твердость, я всю жизнь больше всего страдаю от собственной мягкости.

— Но, может быть, способность впадать в бешенство?

— Бешенство у меня вызывает только наглое, сознающее себя зло, мучители человека, наслаждающиеся собственной мерзостью и вседозволенностью.

— Не может быть, чтобы все Быковы не были хоть чем-то объединены!

— Не получится у нас с вами веселого разговора о Быковых. Вот статья обо мне — «Обыкновенный Иуда». Напечатана только что в местной пропрезидентской газете. Дарю на память. О том, как я воспел когда-то Сотникова, а теперь далеко и невозвратимо зашел по пути предателя Рыбака. И написана она — или, во всяком случае, подписана — белорусским ветераном Вилем Быковым.

— Опозорил фамилию!

— Так-то вот, Дима, попал я в Иуды.

— Слушайте! Но, может быть, раз такая травля, — вам хоть уехать? В Москву?

— Зачем же мне бежать? Да и потом, на Западе мне будет не о чем писать, а в Москве меня никто особенно не ждет.

— Но вас ведь в Белоруссии не издают.

— И в Москве сейчас почти не издают. Я живу на пенсию.

— Василь Владимирович! Ей-богу, поезжайте в Москву! Вы не представляете, до чего вам будут рады!

— Я сейчас все больше подумываю о переселении не в другой город, а в какой-нибудь более комфортный мир.

— Бог даст, вы еще в этом побудете нам в утешение. И напишете новое.

— Да, я сейчас пишу несколько по-другому. Войну свою я, в общем, написал. Но поскольку предельные ситуации продолжают меня волновать, думаю теперь написать несколько рассказов о КГБ. О том, как в послевоенное время ломали людей. Это было ничуть не легче, чем на войне.

— Но не может ли так получиться, что в Белоруссии под коммунистическим гнетом вдруг родится новая большая литература? Есть же теория, что гнет для литературы продуктивен. Возьмите гнилые семидесятые, когда была блестящая фронтовая плеяда — Бакланов, вы, Бондарев еще писал вполне прилично, — и деревенщики, и горожане — от Маканина до Трифонова... Может быть, начнется настоящее духовное сопротивление?

— Утешительно было бы так думать, хотя взлет литературы вряд ли окупает трагедию целого народа. В Белоруссии и сейчас есть отличные писатели и художники. Например, Михаил Савицкий, создатель потрясающих картин, на которых — лагерь, плен, кошмар... Он с Лукашенко. Хотя хороший художник и честный человек. И упомянутый вами Гостюхин отнюдь не бездарь. Но главное, почему я думаю, что взлета литературы не будет, — я не вижу сил, способных оказывать режиму духовное сопротивление. Белоруссия очень быстро превратилась в подобие своего вождя, отпечаток его личности лег на все, и люди сами себя не узнают. Прошло каких-то два года, а страну не узнать. Я не думаю, что в обществе, так легко давшем себя поработить, возможен культурный ренессанс. Пока, наоборот, замолчали и те немногие, которые заявили о себе в восьмидесятые годы.

— Только не поддавайтесь мысли о том, что литература — включая вашу — ничего не может сделать с людьми и никак на них не влияет.

— А у меня и не было задачи формировать, учить, влиять... Я пытался говорить о том, как человек сохраняет лицо. Никакого другого оружия ему не дано.

1997

Вера Глаголева

После разговора с Глаголевой я пошел в буфет Дома кино и напился. Там как раз чествовали известного документалиста по случаю гораздо более круглого, чем у Глаголевой, юбилея. За столом буйствовал известный актер и режиссер Б., только что сыгравший в фильме известного режиссера Б. по роману известного писателя Б. роль известного кота Б. Актер Б. выражался в том смысле, что всех москвичей надо учить мордой об стол, потому что они, в отличие от петербуржан, повально продались.

— А ты чего тут делаешь? — узнал он меня.

— Напиться хочу, — честно сказал я.

— С тоски или с радости? — спросил он деловито.

Этот вопрос поставил меня в тупик. Я всякий раз тоскую и радуюсь, получая подтверждение старой мысли Рэя Брэдбери о том, что человек и есть машина времени, потому что он свободно путешествует по нему туда-сюда, а сам не меняется. И ничто не изменилось. Вера Глаголева была моим абсолютным идеалом женской красоты с тех пор, как я в подростковом возрасте увидел обычную советскую комедию «Искренне ваш». Фильм «Выйти замуж за капитана» я смотрел шесть раз, потому что ее там полсекунды видно топлесс. Однажды я с ней в одном московском доме два этажа ехал в лифте, и это было самое романтическое путешествие за всю мою жизнь.

— Не знаю, Саша, — сказал я. — Я сейчас Глаголеву видел, Веру.

— Она тут? — живо заинтересовался он.

— Нет, домой поехала.

— Ну, тогда пей, — разрешил он. — Из-за Веры можно.

— Дим, я тут подумала... Вы же критик все-таки, и к вам даже кто-то прислушивается. Может, вам взять и написать про меня просто так, без разговора?

— Нет, я так не могу. Я с пятнадцати лет мечтаю с вами поговорить.

— Ага, да, очень приятно. Мне часто говорят такие взрослые люди, лет по семьдесят: «Я вырос на ваших фильмах».

— Нет, я не вырос. Я на них сломался. С тех пор только на этот тип и западаю.

— Кстати, я уже раздала за последнее время несколько интервью. Вас не смущает, что вы можете с кем-то пересечься, совпасть? Я обычно не вру, так что всем говорю более или менее одно и то же.

— Уверяю вас, я найду о чем спросить помимо юбилея.

— Да? Хи-хи. (Этот глаголевский смешок и это встряхивание челкой знакомы мне слишком хорошо, с таким видом девочки нашего времени брали нас на слабо.) Ну попробуйте.

— Вера, вам случалось замечать некие общие черты в людях, которые вас считают идеалом? Вы же не можете не знать об этом фан-клубе.

— Вот видите, на первый же ваш вопрос я не могу ответить, потому что тем самым я признаю существование этого фан-клуба. Получается, что для кого-то я идеал. Я эту роль не могу примерять, я могу быть максимум любимой актрисой, и то нескромно признаваться, что мне об этом говорят.

— Но все-таки: те, кто вас называет любимой актрисой, — их что-то роднит, помимо любви к вам?

— Ну, с одной стороны военные. Во всех воинских частях, во всех училищах постоянно крутили «Капитана» для поднятия престижа офицерства. Во-вторых, в основном интеллигенты. Романтические натуры.

— Я даже думаю, мазохисты. Поклонники изломанных, нервных девушек, не знающих, чего они хотят. У нас это называлось «девушка-роковуха».

— Господи, что за глупости! И слово какое противное! Где вы у меня видели изломанную девушку? Героиня «Искренне ваш», которая, если вам верить, оказала на вас такое действие, — слишком хорошо знает, чего она хочет; боюсь, я для этой роли не совсем подходила, потому что играть стерв-карьеристок мне больше не доводилось, и вообще у меня с отрицательными ролями не складывалось — зритель плохо верит в мое мерзкое коварство. Героиня «Капитана» — обычная взбалмошная девчонка, легко сходящаяся с людьми. Героиня «Торпедоносцев» не успевает в фильме ничего сделать — вот она проснулась рядом с мужем в его день рождения, а вот он вышел в море и погиб, и ничего, кроме этого огромного, раздавившего ее горя, у нее нет. Единственный изломанный персонаж — ну так у нее, простите, такие обстоятельства, — художница Шурочка из «Звездопада», я там мелькаю ненадолго в гостях у главной героини, пытаюсь соблазнить солдатика; ну так у этой Шурочки только что разбомбили дом, где погибли родители, она совершенно одна, ей некуда деваться, она глотает спирт, смолит «Беломор», а год назад была домашним ребенком. В остальном все мои героини были до такой степени душевно здоровы, что их никак не удавалось сломать — даже в третьей картине «В четверг и больше никогда», которую часто называют первой, потому что ее заметили. Там я играла девушку, которая так и не понимает, что с ней случилось. Если бы поняла, то, наверное, эгоистичный горожанин, которого играл Даль, непременно сломал бы ей жизнь. Но фильм-то про то и был, — я потом только это поняла, потому что во время съемок была слишком молода, — что при всей своей несимпатичности этот герой ничего не сумел разрушить. Этот мир заповедника, куда он наезжает, — мир настолько чистый и прочный, что с ним ничего не сделаешь. Просто они, живущие там, — другие люди, и в их власти — вообще отгородиться от чужих. Сама я примерно так и поступаю, потому что меня ведь никто не обязывает контактировать со всякими противными вещами. Я, например, принципиально не читаю того, что пишут обо мне в Интернете.