Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 2 (страница 5)

— Но Миронов большой актер.

— Большие актеры — Евстигнеев и Леонов. Миронов — хороший актер. Что касается Балабанова, там была непростая история. И Леша непростой. Для меня люди делятся на несколько градаций по степени, так сказать, жирности или влажности. Ты человек жирный, не в смысле что толстый и вообще без плохих смыслов, — но жирно пишущий, резкими толстыми линиями, и многословный, и не злобный. Я более поджарый, но мой юмор все-таки влажный. А Леша совсем мизантроп, законченный, сухой, жесткий. Но очень талантливый.

— Но ты с ним дружишь?

— Я не знаю, кто с ним дружит и кто осмелится сказать, что хорошо его знает. Я помог ему один раз в жизни — на него наехали бандиты, он знает, что я с ними знаком, и попросил помочь. Я помог, и это дело разрулилось. Я его считаю большим режиссером, но дружбы там нет, не может быть.

— Ты настолько дружен с бандитами?

— И с бандитами, и с ментами. Я учился на филфаке во времена, когда моден был структурализм — Леви-Стросс, Тартуская школа... Так вот, с точки зрения структуралиста между бандитами и ментами принципиальной разницы нет. Говоря системно, это одно и то же. И общаюсь я с ними примерно одинаково, так же естественно, как они общаются между собой. Естественно, о Леви-Строссе мы не говорим.

Когда я прочитал сценарий «Груза 200», то согласился, потому что мне этот сценарий понравился. Снимали в прошлом сентябре. Сразу сниматься я не мог, потому что у меня было молодежное жюри в Анапе на «Киношоке», я там председательствовал. Балабанов ждет. Возвращаюсь и прошу у Сергея Сельянова три тысячи долларов за съемочный день. Это нормальный гонорар. Актерских заработков мне и семье еле хватает, у меня набегает в месяц от силы три-четыре съемочных дня, ролей не так много, и они небольшие. Сельянов очень возмутился. Он человек железный, иначе не был бы лучшим продюсером в России, — но тут я его, честно говоря, не понял. Роль трудная, ты сам видел. Страшная. Мне после нее долго восстанавливаться. Я с семьей три года нигде не был, мечтаю полететь в Мексику, мне эти девять тысяч как раз на поездку... Ты же видел — там три эпизода, но таких, что после них надо месяц приходить в себя. Ты рвач, сказал мне Сельянов, ты алкаш и хапуга, воскликнул Сельянов, я вычеркиваю тебя из всех моих списков и всем скажу! Была такая школьная формула «Я всем скажу». Я скажу всем, и тебя никуда никогда никто не позовет! Но Балабанов, как уже было сказано, человек жесткий, ему нужен был Баширов и никто, кроме Баширова, и я сыграл, и мне заплатили.

— И как она — Мексика?

— Не знаю, еще не был.

— «Груз 200» — очень хорошая картина, и все-таки я хорошо помню 1984 год, и он далеко не сводился к тому, что там показано...

— О чем речь, сними другую. Я считаю, на фильм надо отвечать фильмом. Не нравится тебе 1984 год в изображении Балабанова — сделай альтернативный. Уверен, у тебя получится. Моя теща тебя все время читает и считает большим писателем.

— А кто твоя теща?

— Геолог, хороший человек. Разведывала все то, за счет чего сегодня живет Абрамович. Сегодня как: Абрамович — мейнстрим, а геолог — маргинал. Хотя Абрамович и сантехник, живущий у меня в подъезде, с точки зрения структурализма абсолютно одно и то же.

— А жена у тебя кто?

— Солистка в группе «Колибри», поет в «Железной пяте», ты ее видел.

— Напоследок скажи: почему в Питере есть настоящее кино, а в Москве почти нет?

— Хороший вопрос, я был бы рад, если бы им почаще задавались, например, в Министерстве культуры. Все объяснил Федор Михайлович: у него подзаголовок «Белых ночей» — «Записки мечтателя». Там сказано, что в Петербурге можно мечтать, просто идти по городу и мечтать, он к этому располагает. А в Москве, прямо скажем, нельзя. И потом — он гибнет, это всегда вдохновляет.

— По-моему, он гибнет с самого начала. И будет гибнуть вечно.

— Нет, ему осталось лет тридцать. Говоря серьезно, мы все пасемся на кладбище. Я назвал бы нынешнее время консервацией деградации. Этого не может хватить надолго. Но работать и смотреть пока интересно. По крайней мере маргиналу вроде меня.

2006

Василь Быков

Все пространство прозы Василя Быкова отлично простреливается. Герою некуда деваться. Проигрыш (на который человек почти всегда обречен хотя бы потому, что смертен) можно и нужно встречать как следует — и это единственно возможный выигрыш. И потому ни у кого не вызывала удивления стойкость Василя Быкова в лукашенковской Белоруссии, когда горстка интеллигенции противостоит режиму. Прозаик с мировым именем, народный писатель Белоруссии, лауреат Ленинской премии за «Знак беды», Герой труда, автор тридцати первоклассных книг, фронтовик с двумя ранениями, любимец многих поколений — был наглухо лишен возможности печататься у себя на родине. Президент публично оклеветал его, назвав националистом и русофобом. Умер он дома. Ничего другого сделать там не мог — только умереть; и возвращение в Минск из Германии за считанные дни до конца было таким же великим литературным фактом, как «Мертвым не больно» или «Час шакала». Мы разговаривали еще до его эмиграции.

— Вы сейчас, как я понимаю, должны себя чувствовать не лучше, чем в окружении, в глухой осаде...

— Да, это не лучшие мои дни.

— Но вы же не допускаете, что у этой власти хватит наглости вас арестовать? Вас в этом году на Нобелевскую выдвинули...

— Режим может все, иначе это не режим. Без врага он не существует. Если врага нет, его надо выдумать, если выдумали — надо расправляться. Я вполне допускаю, что в этой беседе с вами скажу что-то, способное окончательно разозлить Лукашенко, и буду арестован. У меня нет никакого сомнения, что все мои разговоры немедленно становятся известны властям.

— Против вас, я слышал, идет капитальная кампания.

— Главное обвинение — в национализме. Я никогда националистом не был, всю жизнь дружил и дружу с русскими писателями, но в Белоруссии и вообще во многих бывших республиках сложилась такая ситуация, что националисты — единственная сила, способная противостоять коммунизму. Империя не могла не распасться, это очевидно, как бы ее жители сейчас ни пытались убедить себя, что все можно было сохранить. Бунт против империи был бунтом против коммунизма.

— А почему тогда в России это совпало — коммунизм и патриотизм?

— Там не патриоты России, там патриоты империи. Это коммунизму не противоречит. А в Балтии, на Украине, в Белоруссии националисты противостояли коммунистам, и кроме них не на кого было в этой борьбе опереться.

— Но Василь Владимирович! Ведь все беды окраин — от национализма, вы же не станете его обелять...

— Национализм — понятие одиозное, но у него ведь огромный диапазон. От немецкого нацизма до христианского, цивилизованного национализма, на основе которого скроена вся карта Европы. Вот как в Прибалтике. Такой мог быть и в Белоруссии, но Белорусский народный фронт ошибся, делая упор на отделение от России, на возрождение белорусского языка... Будь у белорусов более сильное национальное сознание, они не позволили бы унижать себя такой властью, которую терпят сейчас! Уважающий себя народ прежде всего не может быть рабским. А коммунизм в Белоруссии не преодолен. Рабство въелось в плоть и кровь. Из всех европейских республик мы, пожалуй, меньше всех готовы к свободе.

— У вас получается, что перестройка, по сути дела, не затронула народного сознания.

— Наверное, так. Если народ так легко подмяли под себя, если режим может опираться на все прежние структуры, если номенклатура уцепилась за Лукашенко и беспрепятственно вытащила его во власть, — да, можно считать перестройку безрезультатной. Подозреваю, что за нашим президентом стояли спецслужбы, причем московские...

— Я боюсь, что в этом случае КГБ — не более чем псевдоним Бога, Василь Владимирович.

— Не знаю насчет Бога, но насчет КГБ Лукашенко сделал недвусмысленное заявление, сказав публично, что с ним связана вся его жизнь. Я вам покажусь сейчас циником, но главу БНФ Позняка погубили две вещи. Во-первых, он обнародовал свою экономическую и политическую программу, а Лукашенко отделывался демагогией. И во-вторых, в эту программу была заложена люстрация. Он сказал, что к руководству страной и в выборные органы не должны допускаться люди, запятнавшие себя сотрудничеством с органами. Наоборот надо было сделать! Надо было заявить, что участие этих людей в строительстве новой жизни будет всячески приветствоваться — они самые опытные, самые проверенные! Разумеется, старикам, ветеранам, крестьянству ближе Лукашенко. Он защищает их от НАТО и от националистов, страшней которых зверя нет. Очень надо ветеранам на старости лет учить белорусский язык!

— Но, может, Белоруссии действительно пригоднее социалистическая экономика?

— Какая социалистическая! В Минске не осталось зданий, не приватизированных управлением делами президента! Приватизация по Лукашенко — это когда он сам решает, что брать в свою собственность, а что нет. Он человек абсолютно коммунистической ментальности и ждет только, когда в России произойдет переворот.

— А как живет белорусская деревня? Я ее почти не знаю.

— Белорусской деревне не с чем сравнивать. Лукашенко сохраняет колхозы. Что такое белорусский колхоз? Это несколько десятков механизаторов на допотопной технике и доживающие пенсионеры. Механизаторы зарабатывают, пенсионерам платят пенсию. Деньги мизерные. У некоторых — коровки. Растят картошку и лук. Раз или два в неделю привозят свежий хлеб. Примерно такая жизнь была и до Лукашенко. Радио «Свобода» в деревне не слушают — хотя бы потому, что оно вещает на коротких волнах, а таких приемников у колхозников нет. И батареек к ним в деревне нет. Зато у каждого есть телевизор, по которому Лукашенко выступает ежедневно. И продолжаться так может очень долго, поскольку оппозиция раздавлена. Будем говорить откровенно: в большинстве своем это аутсайдеры, люди, отколовшиеся от президента в силу личных, часто имущественных обид. А настоящие оппозиционеры — БНФ — ничего не могут сделать, потому что демократия не обладает адекватными средствами для борьбы с тоталитаризмом. Это очень грустно звучит, но с историей не поспоришь. Демократия не может пользоваться инструментарием тоталитаризма. А тоталитаризм, напротив, очень активно использует все атрибуты демократии: выборы, парламент... Просто во все избирательные комиссии ставятся свои люди. В Минске центральная избирательная комиссия во главе с Гончаром взбунтовалась, сказала, что выборы происходят безобразно, — Лукашенко послал отряд ОМОНа, и Гончара вышвырнули за шкирку.