Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 2 (страница 4)
— Это последняя моя удача при советской власти. Не все еще рухнуло, не начался обвал цен, — мы с Наташей решили съехаться и вложили в это все свои сбережения советских времен. Мы успели их потратить. У нее была крошечная квартирка за Войковской, а у меня такая же крошечная, тоже однокомнатная, — на улице Чехова. Мы доплатили очень мало и переехали хоть и на первый этаж, но на Сивцев Вражек.
— Пока мы разговариваем, у вас в квартире убирается женщина, — видимо, домработница...
— Да, она приходит два раза в неделю.
— Вам не бывает неловко перед ней? Нечто вроде комплекса?
— В каком смысле неловко?
— Ну вот я, например, всегда испытываю жгучую неловкость, когда в гостинице, за границей, меня обслуживает кто-то... типа лакея...
— А, вот вы о чем! Эта женщина давно — как член семьи. Она приходит ко мне двенадцать лет. И тогда приходила, когда я жил на Чеховской, и у Васи порядок наводила... Мы у нее тоже в гостях часто бываем. На семейных торжествах. Я никогда не относился к ней как к прислуге. Она приходит мне помогать, делать за меня то, что я не умею.
— А песни вы продолжаете писать?
— Пишу. Исключительно для себя, а не для эстрады. Это мое развлечение, если оно еще кому-то доставляет удовольствие — слава Богу. Я хочу сделать большой творческий вечер, на котором буду читать и петь. Вот недавно Алена Свиридова написала песню на мои стихи, мы поем ее вместе. «Прощайте, девочки, прощайте, мальчики»...
— О чем она?
— О том, что не надо грустить, отчаиваться, разочаровываться в жизни... Будет другая жизнь, в которой все будет хорошо. В другой жизни всегда все будет хорошо.
— Вы и сами так думаете?
— У меня было несколько жизней. И я всегда так думал. Не скажу, чтобы мне это мешало.
1999
Александр Баширов
Брать у Баширова интервью очень трудно — это я предупреждаю коллег на будущее. Во время разговора он — даже зная вас тысячу лет — может среди серьезного ответа спросить в лоб:
— Ты натурал? Колешься, нюхаешь? Малолеток любишь?
И черт его знает, что отвечать. Скажешь: «Натурал, не нюхаю», — а он скажет: «Жаль, жаль...»
Отличить серьезного Баширова от стебающегося в принципе можно. Когда тема его занимает, он говорит быстро, тихо, идеальным русским литературным языком, с которым человек в Тюмени обычно не выживает (он тюменский, если кто не в курсе, в Питере живет с середины восьмидесятых). Тогда нет ни его знаменитых гнусавых «э-э», более долгих и частых, чем даже киселевские, ни гнусных шуточек. Слов ему не хватает и тогда, и он сильно жестикулирует худыми пальцами. Такой разговор может продолжаться минут десять. Дальше начинается наигрыш, не хуже, чем в кино. Где он в этом интервью, а где все было серьезно — разбирайтесь сами.
— Я ведь так и не знаю, как ты оказался в кино.
— Я, между прочим, твой коллега. Тюменский филфак. Писал прозу, считался в Западной Сибири перспективным писателем. Я тогда ее не печатал, потому что никто не брал, а сейчас не хочу, потому что занимаюсь кино. Но это было что-то в духе Пруста, бесконечное растягивание минуты, потому что минута мне интересней, чем день или час. В ней все помещается. Разветвленные сложноподчиненные предложения. Потом я служил в армии, это был грандиозный мистический опыт, — Забайкалье, пологая круглая гора, называвшаяся «Сопка Чингисхана», вообще пейзаж, неизменный с чингисхановских времен, и живое присутствие великих призраков Орды. Это все чувствовали, не я один. Ракеты уходили в небо в честь Чингисхана. Мистическому мирочувствованию много способствовал одеколон, бывший там единственным напитком. Ты пьешь одеколон?
— Нет. Говорят, после него сушняк.
— После него мистика. Там, в армии, у меня был еще один полезный опыт, тоже связанный с Чингисханом. С природой власти. Я дослужился до сержанта и был разжалован за превышение. Разжалован по делу.
— Это не всякий признает.
— Я признаю, потому что меня повело. Я понял, что могу сделать с человеком многое и что это засасывает. После этой прививки я не был начальником уже ни над кем, никогда.
Ну и вот, я служил там и думал, и мне стало понятно, что словесных средств мне мало для самовыражения, надо искать визуальные и связываться с кино. Так я поехал в Москву и поступил во ВГИК к Таланкину. У меня был фантастический курс — вообще весь этот год был феноменальный по числу талантов: Литвинова на сценарном, Козлов на операторском, Охлобыстин, Качанов и Кеосаян со мной на режиссерском, все бурлило, надежды огромные... Ну, и потом Ленинград — Костя Кинчев, который водил по нему меня и череповчанина Сашу Башлачева. Такая примерно среда. Казалось, что вот сейчас-то все и получится. Мне было тридцать лет, но никогда я себя не чувствовал настолько несовершеннолетним. К слову сказать, я и сейчас несовершеннолетний.
— А как на тебя вышел Соловьев?
— Соловьев был из другого круга совершенно. Для него все это был беспрерывный карнавал. Мы его любили, но семантически он не воспринимался. Если говорить на том языке, который я после филфака знаю и которым пользуюсь в сложных случаях, — у каждого человека свой троп. Мы жили в метафоре, а Соловьев жил в синекдохе, ему наша жизнь казалась сумасшедшей. Но он загорелся и снял «Ассу». Меня он знал еще по «Чужой», я там сыграл у него в Казахстане. Моя работа в «Ассе» — не бог весть что, я вообще не артист, это мой заработок. Но атмосфера вокруг Соловьева — прекрасная, живая, он всем дает цвести, вокруг него все крутится, и время, проведенное с ним, я вспоминаю с любовью. Вообще же актерство — это панель, на этот счет у меня никаких иллюзий. Я на этой панели зарабатываю на жизнь, а с нее возвращаюсь в семью. К студентам, в частности, или к съемкам собственных опусов, на которые у меня никогда не бывает больше тридцати тысяч евро. «Железную пяту олигархии» я снял на двадцать пять тысяч долларов в год дефолта, занимая и перезанимая. Она была на конкурсе дебютов в Венеции — уехала с призом критики — и в Амстердаме, где победила.
— Почему ты снял так мало и начал так поздно?
— Я терпеть не могу унижаться. Не ковыряй в носу, я говорю важные вещи! Если хочешь где-то ковырять, ковыряй в жопе... Так вот: я не умею просить, уговаривать, добиваться, выбивать, выжидать, все формы бытового унижения мне невыносимы, и если без этого нельзя снимать кино, я помолчу. Я не могу убивать в себе то, что мне дорого, ради того, чтобы потом это воспеть.
— Но можно попробовать ставить в театре, это дешевле...
— Театр — совершенно не мое, я не хожу туда. Антропологически не мое. То есть рассчитано не на таких людей, к которым я принадлежу и для которых хочу работать.
— Тебе не обидно, что вечно предлагают играть маргиналов или безумцев?
— Играть маргиналов или безумцев очень трудно, гораздо трудней, чем так называемого массового человека, который тоже миф, кстати. Моя лучшая работа за последнее время — роль у Пендраковского в «Полном дыхании», он сейчас заканчивает эту картину, где я играю приморского хохла-милиционера. Этот участковый не просыхает вообще. Сыграть пьяного, чтобы было смешно, — задача исключительная.
— Можно выпить...
— Можно, но это будет не смешно. И даже недостоверно. Там масса тонких вещей, посмотри фильм. Что касается маргиналов: маргиналы на самом деле — хозяева мира. Что такое маргинал? Это человек, легко переходящий границы. Между мирами, между людьми, между умом и безумием — все сразу. И только маргинал в результате прорывается куда-то, куда следом за ним устремляются все. Но когда устремляются все, это уже называется мейнстримом. Маргиналы — Муратова и Балабанов. Маргиналы — Павел Первый и Лавр Корнилов, которых я играл. Мы — люди края, да. Мы прорываем границы. Меня только это и занимает.
— Расскажи, как тебе работалось с Муратовой: говорят, она очень трудный человек.
— Трудный, не пьет совершенно, только со мной выпивает иногда, потому что со мной не выпить очень трудно. Я на нее обиделся один раз, но потом понял, что и в этом эпизоде сказалась ее гениальность. Я ей решил почитать свои стихи — они у меня короткие, в основном хокку или танка. Прочел танка:
Ну, потом еще идет какой-то разговор, и вдруг она говорит: «Мне про ежика понравилось». Блин, про какого ежика?! «А вот это: «Ежу в гостинице провинциальной очень грустно»... Она недослышала «Лежу»! Я сначала ужасно обиделся. А потом понял, что ее вариант лучше. Вот у нее такое парадоксальное восприятие, но из этого ее фильмы и сделаны. Работать с ней очень просто, она хотела от меня одного: чтобы я пригасил словесное и акцентировал визуальное. Ну, я там так и играю — не словами. Мне интересны именно такие персонажи, как в «Двух в одном» — когда этот рабочий сцены внезапно начинает преображаться в Гамлета.
— А как Балабанов уговорил тебя сыграть в «Грузе»? Многие же отказывались?
— Отказался Женя Миронов, который мне незадолго до этого сказал: «Мне неинтересны роли, в которых нет позитива». У нас тогда большой спор случился, мы даже поссорились. Он же советник Путина по культуре, вот и не играет негатива, сплошной позитив. Жан Жене или Луи Селин ему теперь негатив, а Путин ему позитив. Я могу и буду играть негатив, у меня таких делений нет.