Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 2 (страница 3)

— А собственные рассказы вы забросили?

— У меня сейчас период накопления, я не пишу ни фантастики, ни сатиры. Зато собираюсь продолжить «От Ильича до лампочки». Трудность в том, что я уложил сто двадцать лет русской истории — от рождения Ленина до ГКЧП — в шесть печатных листов. Чтобы писать новую главу, я должен быть уверен, что происходящее сегодня в России достойно моей летописи. А кто будет помнить Коржакова через полгода? Если к двухтысячному он не станет кандидатом в президенты или, не дай Бог, кем-нибудь похуже? Происходит масса всего, но уверяю вас, это только сегодня нам кажется, что при нас творится история. Совсем другое творится.

— Вы решили писать свою историю в подражание сатириконцам?

— Да, это была золотая жила, которую никто отчего-то не разрабатывал. Была гениальная книжка — «Всеобщая история, сочиненная “Сатириконом”». Цвет тогдашней юмористики, от Аверченко и Тэффи до Бухова и Д’Ора, написали всемирную историю листах, по-моему, на двенадцати... Я специально опросил всех коллег: есть у них в столах что-то подобное? Ни у кого не было. Я взялся сам, предварительно поискав издателя, чтобы не работать в стол. В России никто не заинтересовался, в Америке владелец издательства «Либерти» прочел начало и сразу решился издавать. Так вышло, что книга впервые появилась в Америке, хотя по-русски. Этот Илья Левков, возглавляющий «Либерти», — славный малый, но он абсолютно не умеет продавать книгу. Напечатал пять тысяч, хотя разошлось бы и пятнадцать. И — ни с места. Я стал ее реализовывать на выступлениях, — он сначала не верил, но постепенно у меня на концертах раскупили весь тираж. Только тогда зашевелились в России: книжку напечатало частное издательство «Куншт». Гонорар мне отдали экземплярами книги: я получил полторы тысячи своих «Лампочек» и неплохо продал.

— Что, не осталось?

— Подарю, не беспокойтесь.

— Я не могу не спросить, на что вы живете: большинство писателей сетует на то, что гонорарами — даже за самые раскупаемые книжки — едва-едва можно прокормиться...

— Во-первых, я живу на гонорары, но охотно пишу по заказам, так что в итоге мне хватило бы. На самое необходимое. И я никогда бы не пожаловался на нехватку того-то и того-то. Хотя мне и сейчас многого не хватает. Но я могу себе позволить какие-то вещи, которые мне внутренне необходимы. Вот, издал книгу памяти Котика Певзнера, руководителя ансамбля «Рэро». Я его любил, собрал воспоминания о нем и выпустил. Могу себе позволить книгу о любимом друге.

А платили мне за публикации — кто бы ни заказывал, если мне это интересно, я соглашаюсь. Конечно, N денег получать не так приятно, как 10N. Но если меня устраивают заказчик и тема, я пишу. Вот устраивал меня «Обозреватель» — я вел там полосу под названием «Извините, если что не так». Потом «Микродин», которому «Обозреватель» принадлежал, внезапно грохнулся, — видимо, не сумев переварить купленный им «ЗИЛ», который тут же сожрал все деньги, туда вложенные. Как и должно было получиться. Теперь «Микродин» не живет, а существует, и журнала он себе уже не позволяет, так что я пишу для других изданий. Вторая статья доходов — выступления. Меня часто зовут выступать, потому что я человек востребованный.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, потому, что я положил жизнь на одно — оставаться самим собой. Не принадлежать ни к тем, ни к этим и не особенно часто мелькать. Возможно, это привлекает.

— Вы стали персонажем светской хроники — при всем своем нежелании мелькать. Вас это радует?

— Не радует, потому что, в общем, я совсем не похож на этих персонажей. Я не принадлежу к их числу. Знаете, как бы я охарактеризовал светскую тусовку? Это люди без оглядки. Они думают, что так будет всегда. Их никогда не возили лицом по асфальту, а надо быть к этому готовым.

— Вас возили?

— Неоднократно.

— За публикацию в «Метрополе»?

— И не только.

— Но мы же все ждали, пока вырастет поколение свободных людей... без страха в генах...

— До западной свободы в генах нам еще очень далеко. У нас гораздо уместнее иметь в генах вот эту готовность проехаться мордой по асфальту. Это не самая плохая готовность, она приучает как-то, знаете, трудиться, готовиться к худшему, правильно строить свою жизнь, чтобы не только порхать по светским мероприятиям, а еще и немножечко что-то такое писать, печатать... Они же все совершенно невосприимчивы к критике. Им кажется, что их должны носить на руках. Их и носят. А скажи что-нибудь плохое — человек встает на дыбы, даже будучи абсолютным ничтожеством, пустым местом... Я поэтому и не говорю о них ничего плохого. Вот выступали мы с Окуджавой в одном вечере, лет десять тому назад, — из зала приходят записки: что вы думаете о таком-то поэте, таком-то прозаике? Я начинаю рубить рукой воздух: бездарный, лживый... разное, короче. Окуджава же говорит: один поэт может быть лучше, другой хуже, но в целом все они замечательные люди... И мне потом говорит: что ты нервничаешь? Береги нервы! Все равно ведь ты никого не изменишь! Вот и я теперь. Берегу нервы. А то люди от критики на стену лезут: я как-то раз что-то не совсем восхищенное сказал о моем друге Винокуре, который исполнял мои тексты и часто бывает в этом доме, — и то человек возмутился: «Михалыч!» А что Михалыч? Сказать уже нельзя?

— Вы упомянули «ген алкоголизма». Есть, наверное, какой-то ген полигамии, непременного многоженства, — и у Таля, и у вас... Вы ведь сейчас в третьем браке?

— Да, мою третью жену зовут Наташа Высоцкая. Мы поженились шесть лет назад. Она тогда работала в музыкальной редакции телевидения...

— Прямо заповедник невест эта музыкальная редакция: Козаков там же нашел четвертую жену...

— Ну, я-то с Наташей познакомился пораньше, чем он с Аней. А что касается гена полигамии... да, есть такой. Почти наверняка. Дело ведь вот в чем: человеку отпущено очень мало жизни. Я не первый до этого додумался, но понял с особой остротой: сколько там наш активный век? От двадцати до шестидесяти, максимум до семидесяти. Почему надо останавливаться, укорачивать и без того короткую жизнь человеческую? Вот тигр: он и в восемь лет тигр, и в пятнадцать играет с восьмилетней тигрицей, не получая от этого ничего, кроме удовольствия.

— И что, у вас с женой именно такая разница?

— Не совсем такая, ей сорок восемь, она большая девочка, а мне в июне — если все будет хорошо — исполнится шестьдесят четыре.

— Батюшки, я думал, вы ровесник Горина...

— Нет, он младше меня на семь лет. Так вот о тиграх: человек, я думаю, до самой смерти не должен говорить, что такая-то женщина была в его жизни лучшей. А вдруг завтра будет другая?

— И вы применительно к себе не исключаете такого варианта?

— Не исключаю.

— А жена, по крайней мере, будет в числе претендентов на звание лучшей?

— Думаю, что она в первой тройке.

— Впервые вы женились, насколько я помню, очень рано...

— Ну, не совсем рано. В двадцать четыре года. Пятьдесят седьмой, страшно подумать. На начинающей певице Майе Кристалинской. Активный брак продолжался месяцев семь-восемь, пассивный — еще пять лет.

— А сын у вас от второго брака?

— От второго. Васька — удивительный человек, человек девятнадцатого века. Страшно талантливый — это не только я говорю, он замечательно пишет. Его мать умерла четыре года назад, умирала долго, мучительно, от рака, и перед смертью завещала, чтобы он уехал из России: она боялась за него. Я все время был около нее тогда, и он тоже, он не вполне еще оправился от этого удара и, наверное, не оправится никогда... Он ее завещание выполнил. И живет сейчас в Бостоне. И работает в банке, который вытягивает из него все силы, но совершенно не дает заниматься его настоящим делом, — писать. Хотя его там все любят, потому что он парень дельный и обаятельный. Но я знаю, что ему там тяжело. Останавливаюсь у него — и вижу это. Вот брат мой, врач, там хорошо себя чувствует...

— А вам медицинское образование хоть раз помогло?

— Я думаю, если писатель и должен что изучать, так это анатомию и физиологию человека.

— Но первую помощь вы, вероятно, давно уже не оказываете?

— Пару раз в жизни приходилось. Тем не менее, нас учили настоящие светила, врачи высочайшего класса, и я по сию пору остаюсь неплохим диагностом.

— Пять лет назад в интервью я попросил вас поставить диагноз России. Вы тогда назвали очень много всего — от мании величия до астенического синдрома, и все это с трофическими язвами...

— Вообще состояние здоровья страны очень похоже на состояние здоровья ее власти. Сейчас страна больна тем же, что и президент. Ему предстоит «операция выбора» — и стране тоже.

— Что такое «операция выбора»?

— В медицинской терминологии это операция буквального выбора между жизнью и смертью. Без операции он мог бы жить, конечно, — но очень плохо. Ведь шунтирование нужно, когда сосуд перестает быть гибким, плохо пропускает кровь, — как русло заросшей реки. Если человек не хочет медленно загибаться — он соглашается на операцию. Ельцин согласился. Может, и страна прочистит наконец свои каналы...

— Но и у него, и у страны еще анемия...

— Это последствия плохого состояния сосудов. После шунтирования у него все придет в норму, я уверен.

— Несмотря на всероссийскую анемию, вы сумели получить весьма привлекательную квартиру в престижном районе, на Сивцевом Вражке...