Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 2 (страница 2)

— Я знаю, вы цените это. Поделитесь опытом: с годами человек больше думает об этом или меньше?

— О чем — об этом?

— Ну об этом...

— Это — понятие растяжимое. Мы можем думать при этом о конкретной бабе, а можем — о тайнах любви, в которой как ничего не понимали, так и не понимаем. Я, как солдат из анекдота, всегда думаю об этом, и всегда о разном. Думаю, я не совсем правильно тратил силы в литературе — надо было меньше заниматься всякими сарказмами насчет советской власти и больше думать об отношениях. Об этом, да.

— Кстати, у вас стих был лирический — как герой мечтает сидеть в туалете, на унитазе, предварительно нагретом возлюбленной, и читать газету о падении власти на Родине...

— Да, в китайском цикле. Буду здесь на вечере читать.

— Тогда ему это казалось верхом гармонии. Ну и как — настала она?

— Друг мой, ну какая гармония? Я же говорю, она здесь невозможна. Но читать о «падении династии», как это названо в стихах, мне было приятно. Я по ней тоски не испытываю. Династия была дерьмо и даже говно. Людям она сильно мешала, активизировала в них худшее, лучшим не давала ходу. Иное дело, что после ее падения все могло пойти иным путем, более разумным, — но Россия ведь страна становящаяся, взрослеющая. До взрослости ей еще о-го-го. На фоне старого Китая, например... Погодите, гиперактивные дети становятся со временем очень приличными людьми.

— Что вам нравится в русской литературе нынешней?

— Я далеко не все знаю. Главной фигурой девяностых, на мой взгляд, был Пелевин, его прозу я полюбил. Главной фигурой сегодня становится Гришковец — несколько более склонный, кажется, угождать публике, но все равно очень талантливый. Массовую беллетристику я никогда читать не мог, но она ведь и не для этого. Она — свидетельство о времени. Многие реалии будут восстанавливаться потом по текстам Марининой, пишущей, кстати, лучше Устиновой, Дашковой, Донцовой... Никого не хочу обижать — эта литература нужна. Великие отражают не столько эпоху, сколько себя. А массовая культура аккумулирует быт.

— Вы много — и аппетитно — писали о своем чревоугодии. Пищевые пристрастия как-то меняются?

— Я люблю есть и люблю готовить. Меня никто этому не учил, все сам, в детстве: мать на работе, отец на фронте, брат маленький. И тогда я освоил первое свое блюдо — из чего было: из картошки. Драчены. Я и сейчас это очень люблю. Добавляю цветную капусту.

— Лосев очень любит.

— Так я его и научил. Я много готовлю, а меняются не столько пристрастия, сколько продукты. Раньше была сайра — о, какая была сайра! Теперь и масло жидкое, и вкус не тот. Главной закуской были рыбные консервы в томате, не знающие себе равных, — нигде в мире так сделать не могли, тайной был этот маринад. Сегодня их нюхать страшно, не то что есть. Вообще советские рыбные консервы были прекрасны — в Штатах с рыбой хуже, даром что с каждой стороны по океану. Там она дороже почему-то. У них копченый лосось в Нью-Йорке по восемьдесят долларов, а в России — по двадцать! Я не покупаю, сам солю. Беру сырого лосося, режу спинку вдоль, половину морожу, половину пластаю с солью. Делаю малосольного. Съедается — размораживаю и делаю еще.

А в Москве я ем сосиски главным образом. Ничего, кроме сосисок. В Штатах таких нет, не было и не будет.

2006

Аркадий Арканов

Арканов известен как сатирик, телеведущий и светский персонаж, но это, конечно, безмерное обеднение. Он прежде всего прекрасный, элегический фантаст, автор грустных сказок «Кафе “Аттракцион”», «Рукописи не возвращаются», «И снится мне карнавал», сочинитель странных историй о несчастной, но взаимной любви — бывает и такое, и он один из немногих, кто умеет про это писать. Думаю, что вся пелевинская «Жизнь насекомых» выросла из его рассказа «В этом мире много миров». Вдобавок он врач — и, как все хорошие врачи, снисходителен к человеческой природе.

— Аркадий Михайлович, одна столичная газета уже написала, что вы закончили роман. Жанр вроде не ваш. И почему от лица женщины?

— Это не роман, хотя по сюжету и страстям даст фору многим художественным текстам. Это книга о Михаиле Тале и его любви.

Я не набиваюсь к Талю в друзья, в отличие от многих и многих, с которыми он общался в разное время и которые — по искрометности и щедрости его натуры — принимали это за дружбу. Нет, мы были в ровных, хороших отношениях на протяжении всей его жизни. Я познакомился с ним в 1960 году, когда ему принадлежал абсолютный возрастной рекорд среди чемпионов мира: он стал чемпионом в двадцать четыре года, и обогнал его только Каспаров почти тридцать лет спустя. Таль тогда не расставался со своей прелестной молодой женой Салли Ландау, их дитя лежало в колыбели.

Их брак делился на активный и пассивный периоды: вместе они прожили первые пять лет, затем формально оставались мужем и женой еще семь. Бесчисленные увлечения были у него, огромным успехом пользовалась она. Потом он женился на Геле, Салли эмигрировала в Германию, забрала с собой сына... Сын не выдержал прессинга заграничной жизни, и Таль сумел выбить ему разрешение на въезд в СССР. Въехать обратно за всю историю Советского Союза удалось двум людям: дочери Сталина и сыну Таля. Потом этот мальчик все равно уехал, уже в Израиль, и там теперь держит стоматологическую клинику.

И все это время у Таля и Салли сохранялась самая настоящая связь.

— То есть духовная?

— Нет, это были... отнюдь не братско-сестринские отношения! Это продолжалось до конца жизни Таля. Я думаю, они с Салли были на всю жизнь друг другом ранены. Есть возраст — на взлете жизни, в начале ее, — в котором эти стрелы не извлекаются. Как жало пчелы. И потом, может быть, они как-то особенно подходили друг к другу... Вот такой цепочкой они были связаны тридцать лет, и Салли не случайно была одержима идеей написать о Тале. С этим предложением она подошла ко мне в Тилбурге, куда я поехал с шахматистами на турнир.

— Играть?!

— Я — в Тилбурге? Что вы! У меня первый разряд, и только. Я любитель. Поехал с друзьями.

И вот Салли предложила работать вместе: я приехал к ней в Антверпен, включил магнитофон, и она рассказала все, что сочла нужным. Что-то добавил сын. Я приехал в Москву, стал расшифровывать пленку — и поразился: передо мной был роман о двух невероятных, фантастических жизнях! Это не просто романизированная биография, вроде тех, какие так популярны в Штатах: это невероятно бурная, красивая, сложная история! Конечно, я прослаивал ее воспоминания отчетами о матчах, разбором партий, цитатами из газет... Иногда сопоставлял: вот здесь она говорит, что в качестве шахматной музы Таля помогла ему на таком-то турнире выиграть пять партий. Я сверяю: пять ли? Если правда, комментирую восторженно, если преувеличение — еще более восторженно... Мне думалось, что эта работа займет у меня четыре месяца. Она заняла полтора года. Получилась книга о любви, книга на триста пятьдесят страниц, одна из самых поразительных историй двадцатого века... Таль ведь был исключителен во всем. Загадка.

— А в чем его исключительность? Почему вы вообще взялись о нем писать?

— Это был шахматный гений, которого называли колдуном, инопланетянином, гипнотизером. Я никогда не садился с ним играть, потому что для гроссмейстера доска — минное поле, каждая клетка заминирована, а любитель ходит по этому полю, как муха, не замечая опасности, не видя мин... Таль возродил романтический стиль игры — откуда-то из восемнадцатого, девятнадцатого века. Он любил жертвовать на ровном месте. А потом выяснялось, что после этой жертвы он матует в пять ходов или немедленно громит все фигуры противника. Это было всегда неожиданно, потом все голову ломали и находили защиту. Но — задним числом! Действительно как гипноз: есть же очевидный вариант, при котором Таль проигрывает! Но никто, как правило, этого варианта не видел.

Потом, он был феноменально обаятельный человек. Любивший женщин, выпивку...

— Последнее, я слышал, — до страсти.

— Нет, того, что называется «геном алкоголизма», там не было. Он мог неплохо напиться вечером (оставаясь блестящим собеседником и не впадая в свинство), а наутро играть с абсолютно свежей головой. Вообще он в детстве, буквально в грудном возрасте, перенес тяжелый менингит. И старый врач сказал его матери: либо он вырастет гением, либо идиотом. Я сам врач и подтверждаю такой прогноз: в детстве у менингита два именно таких исхода. Талю повезло. Но болел он всю жизнь: во-первых, родился без двух пальцев на руке. Во-вторых, долго страдал от заболевания почки, диагноз вовремя не поставили, и когда эту почку удалили, она была уже ни на что не похожа... Боли сильнейшие, играть его выпускали под морфием и пантопоном. Началось привыкание, пошли слухи, что он наркоман, — об этом тоже есть в книжке... Он умер летом 1992 года в возрасте пятидесяти шести лет, совсем молодым человеком, и до последнего был любимцем женщин, кумиром друзей... В общем, написать о таком человеке, попытаться понять его тайну, да еще и получить уникальные воспоминания его жены, — это увлекательнейшая задача для писателя.

— Вы собираетесь выпускать книгу под своей фамилией?

— Скорее всего, под двумя. Я готов был бы просто написать в подзаголовке: «История жизни Михаила Таля, пересказанная Аркадием Аркановым». Пусть главным будет имя Салли, — но если рядом будет стоять мое, книгу купят на лотке уже не двадцать, а пятьдесят человек. Я говорю это не потому, что так хорошо к себе отношусь, — просто есть имя. Сейчас мы печатаем фрагменты, а издательство «Олимп» рассматривает книгу в целом. Если не опубликует, я ее издам за свой счет. Мы только не определились с названием. Мое предложение — «Я была королевой Михаила Таля», что вполне соответствует действительности, — Салли отвергла: оно кажется ей нескромным. «Я была спутником планеты Таль» или «Мой Таль» — эти варианты мы сейчас рассматриваем. Я подчеркиваю: это не книга о шахматисте, это любовный роман, в котором все — правда.