Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 2 (страница 15)

— Вот уж стерва!

— Да нет, вы судите по Скарлетт, а я — по «Мосту Ватерлоо», который был тогда любимая моя — и не только моя — иностранная картина. К несчастью, ничего похожего на Вивиен Ли мне в жизни не встретилось, так что дальше пришлось исходить из реальности.

— Вы московский грузин, и тем не менее: что случилось с грузинским национальным характером в последние десять лет, что они из катастрофы своей вылезти не могут?

— Да с характером, собственно, ничего не случилось. Я не знаю, в какой степени компетентен об этом говорить, я действительно московский грузин и проводил в Грузии только лето, мы с матерью ездили к родне. Ну, в самых общих чертах там произошло вот что: Тбилиси — это не вся Грузия, как и Москва — не очень Россия. Тбилиси там не больно-то жалуют, особенно крестьяне из дальних деревень, которые и по-русски толком не знали. Что такое была для них Россия? — так, войска стоят и больше ничего... А для тбилисской интеллигенции Россия была — все, интеллигенция вынужденно была завязана на Москву, потому что сама по себе Грузия никогда не позволила бы себе содержать Академию наук, киностудию, три крупнейших театра... Победа Гамсахурдиа была, в сущности, бунтом провинции против столицы. Его радикализм, его антирусскую риторику поддержали в основном люди малообразованные — интеллигенция его, надо сказать, в массе своей ненавидела. И оказалась подавлена, как подавлена она сейчас везде. В том числе и здесь. Это, может быть, расплата за легкомыслие, а может быть, какой-то рок. Но то, что в Грузии победил провинциализм, не прибавило ей очарования, конечно.

— Но какие-то черты грузинского характера, грузинской физиологии даже — вы в себе чувствуете? Физическая выносливость, устойчивость к вину, легендарная трудоспособность...

— Ну, насчет устойчивости к вину я не проверял, потому что пил всю жизнь исключительно водку и оказался к ней настолько устойчив, что сейчас отказался от нее совершенно. Капли в рот не беру. Выносливость — вещь относительная, я в мои нынешние годы (69) легко провожу на площадке 12 часов, а было время, когда на сдаче фильма не спал по трое суток, и ничего. Что касается легендарной грузинской трудоспособности, то легендарно трудоспособного грузина я в своей жизни знаю одного, и это Зураб Церетели.

— Лучше бы он ленился, честное слово...

— Нет, вы так не говорите, потому что он мой друг. Работы его можете судить как хотите, но я его как человека люблю. Знаете почему? Он никого не забывает, кто с просьбой к нему обратится. О каком бы пустяке речь ни шла — будет звонить, просить, улаживать... Жизнь его состоит из решения чужих проблем. Я его помню еще по Тбилиси, где мы познакомились давно, в семидесятые. Он там жил в том же ритме, что и здесь: каждый вечер застолье, толпа гостей, а утром он как ни в чем не бывало в мастерской. Я однажды специально проверил: в четыре утра от него ушел, а в половине седьмого позвонил. Он уже работал.

— А говорят, он с мафией связан...

— А кто не связан с мафией в последние десять лет?

— Хорошо, переформулируем: вы — связаны?

— Дайте подумать... Нет вроде. Но я убежден: если наедут, у меня найдутся заступники.

— Меня, кстати, всегда удивляло: откуда у вас такое знание воровской среды в «Джентльменах удачи»? Сценарий ведь вы писали с Токаревой, так что все эти «редиски», «пасть порву», «бензин ослиной мочой разбавлял» — ваши приколы... Или художника действительно тянет к вору?

— Да нет, у меня таких друзей не было, но я просто вырос в Москве, в Уланском переулке, после войны.

— А что, культурное место, «Литературная газета»...

— Хо! Это был опаснейший район, да еще в непосредственной близости к трем вокзалам, — весь центр был полон блатными! Я проследил потом судьбы мальчиков из своего класса (мои школьные годы пришлись еще на раздельное обучение): две трети умерли в тюрьме или лагерях, и не только потому, что денег не было и приходилось воровать, а потому, что вор был главным героем того времени. Слова «бандит» тогда не было. Говорили — вор. И он, наряду с фронтовиком, принадлежал к сливкам общества.

— А иногда это совпадало — вор-фронтовик...

— Ну, это были вообще короли — те, кого послали в штрафной батальон. Тогда это многим предлагали, и многие шли. Когда такой человек возвращался героем, естественно, он становился легендой двора. Я не хочу сказать, что участвовал в каких-то шайках, но тихим домашним мальчиком я тоже не был, у нас была своя компания, и все полагающиеся слова и обычаи я знал прилично.

— Интересно, Токарева верно описывает историю «Джентльменов удачи»?

— А я и не читал. Что она пишет?

— Пишет, что вы написали сценарий для друга, Александра Серого, который только что вышел из тюрьмы и не мог получить постановку. А в тюрьме он оказался потому, что вступился, кажется, за женскую честь... И будто чуть не весь фильм вы за него сняли.

— Ну, близко к тексту, хотя не совсем так. Серого я знал по режиссерским курсам, он был там слушателем, потом приревновал женщину, подрался за нее и ударил противника молотком по голове. Ему дали восемь лет — не убил, но нанес тяжкие телесные повреждения. Он отсидел четыре и вышел досрочно, надо было как-то помочь, а у него работы никакой, постановки до этого ни одной... Тогда мы написали «Джентльменов», и я головой отвечал за успех, так что был назначен художественным руководителем постановки. Серый заболел к концу работы, так что я пару сцен снял и кое-что смонтировал. Как ни странно, фильм этот прошел без сучка, без задоринки и без единой поправки. Что, в общем, и объяснимо, потому что он ужасно смешной. Сам признаю. А Щелоков, тогдашний министр внутренних дел, вообще хохотал. Это была его любимая картина.

— Как же вы не отговорили Крамарова, когда он уезжал? Ведь он у вас лучшую роль сыграл, почти трагическую. А когда уехал, так ничего там приличного и не сыграл...

— Да, у нас прекрасные были отношения, он даже называл меня учителем — но все контакты ограничивались площадкой. О его отъезде я узнал задним числом. Но если бы даже знал — отговаривать не стал бы, потому что отговаривать бесполезно в принципе, каждый живет свою жизнь. Зато когда он ненадолго потом приехал, я его снял в «Насте» в той же дамской шубе, что и в «Джентльменах».

— У вас вообще, мне кажется, привычка цитировать себя — ставить клеймо своего рода...

— Нет, это в основном касается постоянных актеров — моим талисманом был Евгений Леонов — и единственной постоянной цитаты. Это песня «На речке, на речке, на том бережочке мыла Марусенька белые ноги». Как-то так повелось с фильма «Тридцать три», что я Леонова всегда снимал с этой песенкой, это не столько клеймо — сделал, мол, я, — сколько примета. Ну и привет постоянному зрителю, если угодно. Я только в «Совсем пропащего» не смог это вставить — все-таки в экранизации «Геккльберри Финна» некому было петь про Марусеньку...

— Я знаю, что ваша первая короткометражка была по Толстому — «Тоже люди»...

— Да, и эта двухчастевка даже сохранилась — ее показывали в Киноцентре перед какой-то моей премьерой... Там несколько кусочков из четвертого тома, когда Кутузов говорит «Тоже и они люди» — про пленных французов, — и идет удивительная такая сцена братания у костра, наш разучивает французскую песенку, звезды над ними шепчутся...

— Поразительно, как вы отобрали у мясного, кровавого, плотского Толстого единственную сентиментальную сцену. Он вообще не верил в чувства добрые, по-моему...

— Нет, не надо так про Толстого. Да он самый поэтичный русский писатель, вспомните Наташу Ростову!

— Животное...

— Да?! А с Соней на окне?! Когда летать хотела и князь Андрей ее подслушивал?!

— Любите вы его, я вижу.

— Люблю, да. Всю жизнь «Хаджи-Мурата» хотел поставить. Я хотел снять трагедию, мощную. Кулиджанову разрешили поставить «Хаджи-Мурата», а мне — «Преступление и наказание». Но я так хотел эту толстовскую вещь ставить, что мы поменялись. Он «Преступление и наказание» поставил — и хорошо, по-моему, — а мне картину дважды закрыли. И сценарий уж был — с Гамзатовым и Огневым мы его написали, — и пробы, и Кикабидзе утвержден... А — не трогай кавказскую тему! Это я теперь понимаю, тогда-то не знал, почему такие трудности...

— Вы следите за этой кавказской войной?

— Как не следить.

— И?

— Мерзкое дело, мерзкое... Ну как можно относиться к войне? Всякая война плодит только садистов... И заметьте, когда началась Вторая мировая — все было понятно. Вот мы, вот немцы. Десять лет мне было, а когда кончилась — пятнадцать, чуть-чуть я не успел под призывной возраст. И все понимал. А сейчас война без правых, в ней и дети наши не разберутся. С одной стороны, банды какие-то, похищения людей. С другой стороны, после пяти месяцев бомбежек все похитители живы и в большинстве своем благополучны. Воюют за целостность России, но почему-то уничтожают первым делом нефтеперерабатывающий завод, и вообще все крутится вокруг нефти. И наконец — кого убивают, что-то я не понимаю? Я был в Сталинграде после войны. Он был очень похож на нынешний Грозный. Но в Сталинграде было хоть понятно, кто с кем воевал. Что-то, когда выходят в Грозном люди из подвалов, я вижу в основном русские лица и слышу русскую речь! Там кого больше погибло-то — русских или чеченцев? Никто никогда не скажет...