Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 2 (страница 16)

— Я недавно видел — сняли тогда об этом телесюжет, — как вы сами записываете песенку на стихи Шпаликова для «Слезы капали».

— Да, это был единственный раз, когда я использовал такого плохого певца. Но Канчели — постоянный мой композитор, работающий в очередь с Петровым, — прослушал и сказал, что представляет эту песню только в моем исполнении. Пришлось оставить.

Шпаликов был мой друг. Близкий. Я хотел ему передать такой привет, потому что мне нравятся эти стихи, и я всегда считал, что он прежде всего поэт, только потом драматург. Мы сделали с ним единственную картину — «Я шагаю по Москве», — но дружили всю жизнь.

— Я, кстати, пересмотрел недавно «Я шагаю» и удивился: откуда столько счастья? Миф какой-то о тогдашней Москве. Ну с чего все эти люди так ликуют?

— Да я сам, знаете, удивился, когда его снял. Мне это не нравится. Конечно, не такое было время. Я участвовал в создании мифа о нем. Но... понимаете, вот бывает, что проснешься в чудесном настроении и вдруг напишешь чудесные стихи. Ни с того ни с сего. А у меня был и предлог — я потому так полюбил Москву, что вернулся из Арктики, где полгода снимал «Путь к причалу» и тосковал, естественно. Как в Гениной песенке — «А если вдруг по дому загрущу». Я приехал — а здесь ТЕПЛО, представляете? И это вызвало такой восторг, что я снял совершенно счастливое кино. Больше со мной такого не случалось, так что один раз, я думаю, простительно...

— Я все пытаюсь понять истоки шпаликовской трагедии: ведь сам он писал, что не в советской власти было дело. И алкоголизм был наверняка ни при чем...

— И алкоголизм при чем, и советская власть при чем, — это вещи на самом деле взаимосвязанные. Он страшно бедствовал. Взял аванс на Киевской студии — и весь его отдал Виктору Некрасову, тогда травимому. Об этом узнали, он остался без заказов, поденщиной заниматься не мог, — вот фон его трагедии. И никто не мог ему помочь, потому что в буквальном смысле земля ушла из-под ног. Он для выживания не был создан совершенно. Гена был человек светлый, теперь таких и нет, я думаю.

— И Мимино тоже нет...

— Наверное. Этот тип людей совершенно ушел, как ушел странный и убогий наш идеалистический социализм. О котором я сейчас так много думаю.

— И что думаете?

— А вот думаю, что социализм был бы прекрасен, если бы был возможен. Но человек — эгоист по своей природе, и эгоистическое, низменное это начало берет в нем верх. А потому единственным выходом остается капитализм, который никого ни на что хорошее вдохновить не может. У капитализма ведь какой лозунг?

— Работай как вол, и будешь жить как человек...

— Нет. Работай как вол, а жить как люди будут несколько тысяч человек. Вот и весь капитализм. Получает ли жизнь человека при таком подходе хоть какие-то оправдания? Не знаю. Вот я смотрю телевизор и вижу жителей Северной Кореи. Да, все они находятся под массовым гипнозом. Да, они отвратительно живут, горстка риса в день и все такое. Но они счастливы, у них есть дело жизни, и, умирая, озирая свою жизнь, они скажут: хорошая была жизнь. Теперь смотрю я на Южную Корею: живут они не в пример лучше. Денег больше, товаров полно, рабочий день короткий. И — беспрерывные уличные драки, демонстрации, полиция... все недовольны! Да, свобода. Да, рынок. Ну и кто был счастлив-то? Понимаете, это же не последняя вещь — был человек счастлив или нет.

— Но такой гипноз предполагает и репрессии...

— Знаете, при Сталине девяносто процентов людей были уверены, что все-таки мы строим новое общество. Небывалое. И цель эта была настолько грандиозной и вдохновляющей, что репрессии в формировании советского человека играли далеко не главную роль. Они были — где-то там, их предпочитали не видеть.

— Господи, да неужели это лучше было?

— Да я не даю ответов, я только смотрю на эти две Кореи и думаю, что счастье большинства — тоже не пустой звук...

— Как я понял, вы снимаете быстро и дешево.

— Быстро — да. Когда Симонову пригласили пробоваться на «Афоню», я утвердил ее немедленно — так она мне понравилась. И тут говорят: она снимается в другой картине. Ах ты, что делать! Я тогда все сцены с ней, всю натуру снял за три дня. Но насчет дешево... «Кин-дза-дза» сегодня стоила бы миллионов семь — долларов, естественно. Один пепелац, в котором все крутилось, на сколько потянул...

— А новая картина у вас дорогая?

— Дешевая, мы этот сухогруз для съемок купили. А потом опять продали. Стоил он, как старые «Жигули». Там команда: капитан — Кикабидзе, с ним — Петренко, Леша Кравченко (вы его наверняка помните по «Иди и смотри»), Даша Мороз и Вася Соколов. Они новобрачные, по фильму.

— Слушайте, это же чистая «Аталанта» получается!

— Так я и задумал ремейк «Аталанты», но что-то сценарий очень далеко ушел от Виго. Только и осталось, что баржа да влюбленные.

— Есть у вас любимый режиссер?

— Если абсолютно весь и целиком, то Феллини. Особенно «8½». Из нынешних — Герман, Никита Михалков. Ближе других Шахназаров.

— Интересно, а у лучших грузинских режиссеров есть что-то общее? Вы, Иоселиани, Абуладзе...

— Ну, Иоселиани замечательный, но он на Абуладзе совершенно не похож, и Абуладзе сам на себя не похож — настолько у него были разные картины. Родство я чувствую с одним только человеком, родство такое, что если б я помер на площадке — я б хотел, чтобы он за меня доснял. Мне кажется, он все правильно сделал бы. Эльдар Шенгелая — «Голубые горы», «Необыкновенная выставка»...

— А ведь и правда похож! И ведь не скажешь, чем...

— Это и есть родство, когда не скажешь.

— Вы, по-моему, к религии должны относиться довольно скептически.

— Как сказать? Я ношу крест, его подарил мне брат. Кресту больше тысячи лет, он с грузинских раскопок. Грузия ведь приняла христианство на четыре века раньше России (с тайной гордостью). А в остальном я человек нецерковный, руки кому-то целовать — это не мое...

— А загробная жизнь?

— Вот она точно есть. Это я даже не верю — это я знаю.

— И доказательства получали?

— Получал.

— Не скажете?

— Нет, естественно.

— И что, нам там действительно воздается за грехи?

— Нет, не думаю, это вы бросьте. Ну что это, бухгалтерия, что ли? «Небесная канцелярия»? Сидят, высчитывают: а зачем ты в таком-то году четыре листа ватмана украл? Нет, если существует вечность — а ведь если есть загробная жизнь, то она навсегда, — то для нее так ничтожно все, что здесь было... Это такой крошечный отрезок с точки зрения вечности-то... так, командировка... И потом, может ли человек отвечать за все, что делает? Один родится генетическим злодеем и ничего не способен изменить. Другой и понимает все, но слаб, силы ему не вложено, чтобы противостоять миру. Я думаю, там сквозь пальцы посмотрят на наши грехи.

— А нищим подаете?

— Когда как.

— И каким подаете? Старикам?

— Среди стариков тоже встречаются «члены профсоюза». Этих сразу видно — они профессионалы. Нет, я подаю только тем, кому не подаст никто, кроме меня.

2001

Татьяна Друбич

Легенда о недоступности Друбич для журналистов как будто подтверждалась. Ее мать и дочь уже узнавали мой голос — мать с сочувствием, дочь с явным раздражением. Я искал ее две недели и наконец нашел.

— А зачем мне давать вам интервью? — спросила она.

— Клянусь, Татьяна Люсьеновна, ваша личная жизнь меня не интересует.

— Меня тоже.

— Мы хотим вас поместить на обложку.

— Ни в коем случае. Я с удовольствием поговорю с вами. Но зачем печатать?

— Мне есть о чем вас спросить. Может, это еще кому-то будет нужно.

— Хорошо, я приеду.

— Не забудете?

— Если я уже соглашаюсь, то приеду точно.

Вечером того же дня Друбич через каких-то людей нашла мой домашний телефон, чтобы предупредить, что опоздает на пятнадцать минут.

— Таня, вы мне представляетесь потрясающе честным человеком. То есть даже опоздать на пятнадцать минут не можете.

— Это другое. Я просто никогда не опаздываю, потому что после этого очень некомфортно себя чувствую. Физически некомфортно.

— И врать вы, по-моему, не любите.

— Странный вопрос. А вы любите?

— Я — да.

— Значит, вы можете себе это позволить. А я играю на другом поле. Нас воспитали в системе отвратительных условностей, мы не умеем говорить «нет». А мне пришлось этому научиться.

— Если во всем признаться, то есть и себе не соврать, — жизнь станет невозможна.

— Она и так невозможна. Но отменить ничего уже нельзя.

— Вам вообще, в принципе, нужно общение с людьми?