Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 2 (страница 14)

— Для какой аудитории вы играете?

— Священник, выходя к людям, об аудитории не думает — он просто таким образом служит Богу. Вот и «Аквариум» — мы никого не хотим обращать в свою веру, а просто играем для тех, кто нас слушает.

— Какие группы вы любите? Что читаете?

— Слушаю Тома Петти, американскую группу «Трэвеллинг вилбуриз», где играют в числе прочих Дилан и Харрисон... Из советских групп я люблю «Наутилус Помпилиус». Они мне очень интересны, хоть это и более жесткая группа, чем мы. Читаю я... Сейчас посмотрю на полку. Вижу много книг по магии, Книгу перемен, китайских классиков, есть книги по православию. Художественной литературы я почти не читаю.

— Вы семь лет назад провозгласили: «Рок-н-ролл мертв...»

— Свою функцию он выполнил. Он уничтожил барьер между культурой и цивилизацией, он снова сделал культуру модной. В Штатах даже считают, что культура началась с 30-х годов, а все, что было раньше, не то...

— А вы?

— Нет, я ощущаю себя в контексте предыдущих десяти тысяч лет человеческой истории.

— Как долго вы еще собираетесь играть?

— Пока это будет доставлять нам счастье. Как сейчас.

От него выходишь, веря ему во всем, и презрительно пропускаешь мимо ушей разговоры о том, что, мол, «косит» он под пророка и все это поза. Сейчас думаю: как же это — так жить в нашем мире? Не станет ли БГ похож на собственного героя, мальчика Евграфа, который был сторонником гуманных идей и не знал, что в мире есть столько ужасно одетых людей? Как улыбаться и благодарить в ЭТОМ транспорте, в ЭТОМ безумии? Как в ЭТО время песни писать?

И тут понимаю: а ведь хватит только о колбасе. Хватит только о Сталине. Хватит только о том, что на каждом шагу. От этого легче не станет. Пора — о другом, что никогда не меняется и никуда не девается. «Время Луны». «Под небом голубым».

Я мало о чем так мечтаю, как о том, чтобы десять лет спустя были живы мы все. И все, что нам дорого. И чтобы я, тогда тридцатидвухлетний, нашел БГ в неизменном Ленинграде и застал его в тельняшке рисующим картину.

— Что, БГ, — спрошу я его, — вот и позади деревенские девяностые. Все так и было. А теперь?

1989

Георгий Данелия

Данелия — странный режиссер. В кинематографе любой державы он был бы звездой первой величины — и по количеству, и по качеству сделанного. В нашем же, перечисляя гениев и мэтров, о нем вспоминают не сразу, во вторую очередь, с непременной доброй улыбкой, от которой ему, я думаю, не легче.

Но у странного режиссера есть странный зритель, который каждого его нового фильма ждет как откровения. Это как бы новое сообщение из собственного внутреннего мира — с которым, согласитесь, мы не так часто и контактируем. Чего лишний раз огорчаться? Он живет себе где-то в глубине, под десятью защитными слоями и почти не соприкасается с нашей повседневностью. Потом Данелия снимает очередную картину — и мы видим, как изменился пейзаж внутри.

— Существовала такая категория — «наши комедиографы». Нас было трое в этой упряжке: Гайдай, Рязанов и ваш покорный. Так и говорили во время съездов Союза или на встречах с иностранцами: вот настоящие режиссеры, а вот (с ненавистью) «наши комедиографы». Сбоку процесса и вне критериев.

— Нет, вы не комедиограф, конечно. Вы... не знаю кто, честно говоря.

— Я сказочник, нормальный сказочник, всю жизнь снимаю то, чего не бывает, но чтобы оно выглядело достоверно. С минимальным допущением.

— А «Афоня»?

— И «Афоня» — сказка, ну где же видано, чтобы такой, как он, женился на такой, как Женя Симонова? Другое дело, что я в этих сказках не вру. То есть когда мы говорим «сказка», мы как бы автоматически допускаем момент произвола, выдумки. Меня можно упрекнуть в чем угодно — время, положим, не так я выразил или там герои мои кому-то не нравятся, — но за одно я отвечаю головой и репутацией: никогда мой персонаж не пойдет против собственной логики. Я ведь никогда не снимаю «про что». Спросите меня, про что любая картина, — я честно, без всякого кокетства затруднюсь ответить. Я снимаю «про кого». Берется персонаж, за ним долго наблюдается, и он сам начинает порождать ситуации, из которых в результате лепится сюжет. Иногда получается сказка веселая, вроде «Мимино». Иногда сказка с темной аурой, вроде «Слезы капали», — я тогда переживал черное время.

— В связи с советской властью?

— В связи с моими личными обстоятельствами, в которых не было просвета, хотя и советская власть не одобряла мне оптимизма... «Слезы», кстати, коллеги считают лучшей моей картиной в смысле профессии. Я не назвал бы ее любимой, но там действительно были хорошие придумки — как сделать страшную сказку минимальными средствами. Например, пустить флейту за кадром, страшноватый вот этот голосок, напевающий «чикита-ча»... Потом опять-таки трамвай идет, а звука не слышно. Ну страшно же?

— И вообще страшно, когда трамвай по пустому полю идет. Как вы его умудрились там пустить?

— Совершенно реальный трамвай, снятый в Одессе.

— Но сами-то вы что больше всего любите?

— Если смотреть объективно, ближе всего к тому, что я хотел, получилось «Не горюй» — первая большая роль Кикабидзе и первая наша общая работа. В сотню лучших фильмов века, по критическим опросам, я попал именно с этим фильмом и не жалуюсь. Это адаптированная к Грузии экранизация хорошего французского романа «Мой дядя Бенжамен», и когда картина приехала на фестиваль, выяснилось, что там же присутствует в конкурсе еще одна версия той же книги, французская. И тоже шансонье в главной роли, небезызвестный Жак Брель. Я в порыве профессиональной солидарности кинулся в гостиницу, где жил режиссер, и попросил передать ему банку икры и бутылку водки — в качестве, так сказать, братского привета. И пошел смотреть. Посмотрел десять минут и побежал забирать икру с водкой — настолько мне это показалось ерундой... Справедливости ради заметим, что мы на том фестивале получили приз, а французы — ничего.

— Но вообще, мне кажется, вам на фестивалях не очень везло...

— Это вам совершенно напрасно кажется. Мне на фестивалях везло, кажется, больше, чем всем остальным. Девяносто с чем-то призов у меня, начиная с победы «Сережи» в Карловых Варах. Ни одной картины не было, чтоб чего-нибудь не дали. Но не в том дело. Мне нравится, что каждый любит свое, что один говорит — вам удалось вот это, а другой — да ну, гораздо лучше вон то... Ваше поколение больше всего любит «Кин-дза-дза».

— Совершенно верно. Я вообще тогда удивился, как у вас хватило пороху придумать такой странный мир...

— Ну, я не один его придумывал, там много постарался Габриадзе, — но по большому счету ничего особенно изобретать не пришлось. «Эцилоп», которому все обязаны «ку» делать, — просто «полицай» задом наперед. «Пепелац», в котором они летают, — по-грузински бабочка, «чатланин» происходит от широко распространенного на всем Востоке ругательства, а «пацак» — контаминация всеми любимых слов «кацап» и «поц»...

Вот. А женатые мужчины за тридцать больше всего любят, естественно, «Осенний марафон».

— Вам, вероятно, часто задавали вопрос — как выходить из ситуации «Марафона»?

— Знаете, меня иностранцы совершенно достали этим вопросом, и я всем с полным основанием отвечал: если бы я придумал выход из этой ситуации, картине следовало бы давать не «Льва» на венецианском фестивале, а Нобелевскую премию. Сколько мир стоит и стоять будет, столько люди мучились и будут мучиться этой коллизией: жена, любовница, остаться нельзя, уйти жалко. Но с годами я приблизился к разгадке и из личного опыта могу вывести одно: если не можешь выбрать между двумя, ситуацию разрешает третья. Других вариантов пока не придумано.

— То есть сами вы именно так и вышли?

— Так вышло, уточнил бы я.

— Вообще в семидесятые годы часто появлялся персонаж типа Бузыкина — безвольный мужчина, который вдруг решил разрубить все узлы...

— Нет, в том и ужас, что он никаких узлов не рубит. Его решимости хватает — пнуть коробку с кирпичом, через полчаса все начнется заново. Да, такой тип был и есть. В некотором смысле всю жизнь снимаешь про себя, ну и это я снял про себя, в большей, может быть, мере, чем все остальные фильмы... Хотя, конечно, будучи полным Бузыкиным, я бы ни одной картины не снял. Это занятие не для такого киселя. Но иногда мне не хватает силы отказать человеку, и тогда я и себя насилую, и ему в итоге не делаю никакого добра. Просто потому, что невозможно сделать добро против собственной воли, с раздражением и неохотой. Я поэтому так мало верю в насилие над собой: и себе все поломаешь, и не поможешь никому.

— Не хочу лезть в вашу личную жизнь...

— А вас туда никто и не пустит. Я в свое время страшно устал от этих выворачиваний меня наизнанку. Ну говорили же про кино, все нормально было...

— Тем не менее: насколько я слышал, ваши влюбленности обычно были взаимны?

— Да, иногда даже избыточно. Приходилось как-то еще уворачиваться иногда — чаще меня любили, чем я любил... Впрочем, я не в претензии.

— И какой тип женщины на вас действует неотразимее всего?

— Да трудно сказать, потому что если женщина берет чем-то — так уж она берет, и тут не рассуждаешь. Могу заметить только, что преобладали блондинки. В детстве мой идеал была Дина Дурбин, впоследствии я ей изменил с Вивиен Ли...