Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 2 (страница 13)

— И вам не трудно любить людей — таких?

— Трудно, но это самый большой кайф, который возможен. Искусство и это.

— Есть теория, по которой, напротив, художник — всегда эгоист, замкнут на себе.

— Ну да... но это очень узкий взгляд. В каждом художнике, кроме творческого человека, живет еще нормальный. А в том, что люди по природе своей — светлое и благое начало, я убежден абсолютно. Даже после всего, что было и есть. Человек рожден, чтобы примирить главное противоречие природы: с одной стороны, гармония, красота, с другой — под этой оболочкой — иерархия поедания. У Заболоцкого, которого я по-настоящему прочел только года 3–4 назад, есть строчки: «Жук ел траву, жука клевала птица...»

— «Хорек пил мозг из птичьей головы...»

— Да. А человек — первое существо, которое может существовать не за счет поедания кого-то. Это есть и у апостола Павла, в послании к римлянам: «Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих» (Римл. 8:19). Надо соответствовать этому назначению, это в нас заложено. Вот и основа.

— Получается новая «теория малых дел»?

— Знаете, мы уже столько больших натворили... А 72 года назад такое большое дело сделали... Знаете, главное, что нужно сейчас делать? Посмотрите, в каких условиях у нас дети родятся и воспитываются. Эти роддома, эти больницы, в которые не кладут, пока коридор не вымоешь; эти сады, ясли. Если сейчас у нас изменить отношение к детям, мы через 20–30 лет будем жить в совершенно другой стране. Надо начать с этого. Россия ведь тоже не нуждается в абстрактной любви. Мне представляется, что Россия, в упрощенной модели, избрана Богом как экспериментальный полигон. Это самая прочная страна. Никакая другая просто всего этого не выдержала бы.

— Бисмарк говорил: социализм в отдельно взятой стране построить можно, надо только найти страну, которую не жалко.

— Д-да, канцлер был по-своему прав. Я в одной из новых песен пишу: в России «достаточно бросить спичку, и огня будет не унять». Также, кстати, у нас было и с рок-н-роллом. Он взрывался у нас, как некая бомба постепенного действия. То, что мы делаем, нужно всему миру, но нигде, кроме России, я не встречал людей, для которых то, о чем мы поем, было бы важнее всего на свете.

— А в Штатах?

— Штаты сильно разочаровали меня. Прежде всего непрофессионализмом. Для меня профессионализм — умение получать кайф от того, что ты делаешь. Ведь по сравнению с работой на всех ее этапах — от первых нот до аранжировки — любой другой кайф просто ерунда, будь то водка или, как теперь говорят, «снимание баб». Штаты — страна предельно коммерциализированной культуры, страна без своего пути, очень приземленная. Но там забавно.

— Там, вероятно, ожидали увидеть русского медведя, а увидели вполне цивилизованного англоязычного музыканта...

— Да никого они там не ожидали увидеть, я там почти никому не был нужен, хотя со многими людьми общался с большим удовольствием. Я ехал поработать в нормальной студии с нормальными профессионалами, и это мне удалось. Пластинка расходилась очень средне, могла и хуже, там никто обо мне не знает по-настоящему, я и рассчитывал на это. Мне было довольно того, что меня туда выпустили.

— Зато там много колбасы...

— Колбасы действительно много, но я мяса уже полтора года не ем.

— Вы бы хотели родиться в другое время и в другом месте?

— Никогда в жизни. Я могу работать только здесь, хотя деловые, профессиональные поездки туда дают очень много. Моя музыка после поездки стала интереснее.

«Гребень как из Штатов приезжает, так неделю лежит пластом, а потом неделю пьет, в себя прийти не может. Адаптируется, значит, к советскому образу жизни. Ах, как там хорошо, говорит, вы не поверите, как там хорошо...» (Слухи-89.)

— Когда я там, в Штатах, следил по газетам и телевизору за событиями здесь, я думал: все, гражданская война, на улицу страшно выйти, одна мафия в другую стреляет. А когда приехал, оказалось, существует все это, и существует ночной Ленинград под луной, и он никуда не исчез. Просто можно воспринимать свое время, свою страну как нечто Богом данное, а можно — как арену политической, денежной или другой тусовки. Я выбрал первое.

— Ленинград не изменился?

— Он не изменился с тех пор, как построен. Это город на костях, что не может не ощущаться, и, во-вторых, у нас масса захоронений радиоактивной земли, Невзоров называл цифру — больше 1300 микрорентген. Для меня Петербург — необычайно мощная мистическая единица, город, где все этим пронизано и все возможно.

— А что вы — ленинградец — думаете о гидасповском и антигидасповском митингах?

— Знаете, я не очень хорошо себе представляю, кто такой Гидаспов. Меня все это мало интересует. Нам иногда навязывают имидж борцов против застоя. Вообще любой имидж нужен только для того, чтобы разрушать его с его же помощью. Так вот, мы никогда ни с кем не боролись. «Аквариум» — это группа людей, объединенных воплощением определенной духовной цели в искусстве и в жизни. Нам никто не может помешать играть нашу музыку. Почему-то, когда я на работу и на концерты ездил в одних и тех же штанах, считалось, что я боролся, а как начал ездить в разных — считается, что продался. Изменились не мы, а государство. Мы ни к кому не приноравливались и ни с кем не сражались, ибо кайфа в этом нет. Я вообще противник всякого насилия. Насилие, как сказал кто-то из древних, — последнее прибежище некомпетентности. Ориентир «Аквариума» — это книга Толкиена «Хоббит» и трилогия «Повелитель колец»: там как раз о том, как героические дела совершаются совершенно негероическими людьми. Другой наш ориентир — это «Битлз» второй половины 60-х, люди, делавшие только то, что они хотели и во что верили. Этим и надо заниматься, а не борьбой.

— Позиция довольно инфантильная.

— Так и отлично! Скажите, кто не инфантилен? «Будьте как дети и войдете в Царствие Небесное!» — я не хочу выглядеть ортодоксом, просто в Библии многое верно сказано.

А что касается детства — я не чувствую в себе никаких перемен с 12–14 лет. То есть какие-то сдвиги есть, но не принципиальные. Я до сих пор воспринимаю очень взрослым любого, кому 25.

— Что же вы ждете от наступающих девяностых?

— Сейчас... Можно у вас «Стрелку» стрельнуть, а то у меня «Беломор» кончился?

— А можно я у вас «Салем» стрельну?

— Конечно, пожалуйста. Так вот, будущее — закрытая для меня сфера. Я никогда прогнозов не делаю. Если в песнях что-то вдруг сбывается — иногда буквально — меня это пугает, это происходит независимо от меня. А заниматься пророчествами я не люблю и не умею. Но мне кажется, что после ревущих восьмидесятых настанут деревенские (или долгопятые) девяностые. Мы прочно входим в фазу деревенского отношения к жизни, где весь мир предстанет глобальной деревней с ощущением тихого праздника. Человек ощутит себя частью традиции. Это будет время спокойного занятия своим делом. Ноль тусовки. Тусовка хороша для общения, но для работы, творчества — губительна. В девяностые не будет прыгания туда-сюда, поездки на другой конец земли будут не увеселительные, а рабочие, вообще меньше будет чада, шума... Мне кажется, это будет очень хорошее и плодотворное время.

— Я хотел бы надеяться вместе с вами. А теперь... Правда ли, что в «Аквариуме» распространена наркомания?

— Неправда. Во-первых, хороших наркотиков здесь не достанешь, а во-вторых, это превращает в овощ. Лишает возможности работать. А кайф от работы — будь то живопись, песни, концерты — значительно сильнее. Пить — это да, раньше мы пили больше, сейчас меньше.

— Что за объединение «Братки», которое возглавите вы и «Аквариум»?

— Это полнейшая ересь, никаких «Братков» я не знаю, мы существуем всегда сами по себе. Нас из рок-клуба и то много раз выгоняли.

— Вы окончили университет?

— Да, по специальности «прикладная математика». Но я никогда ничего в компьютерах не понимал. Отец мой — инженер, мать — юрист, потом модельер, сейчас социолог. Наши песни ей нравятся.

— Вы работали когда-то на сборе цитрусовых?

— Никогда. Самая экзотическая моя профессия была ходить по лесу под Ленинградом. Я работал с экспедицией, отмечал краской какие-то деревья...

— Что вы думаете о последних фильмах С. Соловьева?

— Я люблю его и верю ему. Хотя и к «Ассе», и к «Розам» отношусь двойственно. «Розы» люблю больше. Там очень чистый герой...

— И несимпатичный.

— Да, но добро часто несимпатично... Там есть и фарс, и китч — то ли чтобы до всех дошло, то ли просто ему так надо, но интуиция Соловьеву, по-моему, не изменяет. Мы и третий фильм сейчас начали делать — «Дом под звездным небом». Это будет очень страшная вещь, я прочел сценарий и разревелся...

— А как вы относитесь к танцам на портрете Брежнева на премьере «Ассы»?

— Это что, было?! Ну, это типичные московские пережимы... Танцевать на чьем-то лице нельзя ни при каких обстоятельствах.

— Когда выйдет ваша новая пластинка?

— На ней будут песни из «Роз», а еще, благо была студия, мы записали несколько вещей последних лет, в том числе и «Поезд в огне». Фирма «Мелодия» настолько непрофессиональна, что не умеет сама себе деньги сделать, и когда выйдет диск — неизвестно. Готов он уже довольно давно.

— Вы скоро — опять в Штаты?

— В Штаты я теперь долго не поеду. Весной ненадолго, может быть, в Англию, а так все время здесь.