Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 2 (страница 12)
— Ну нет. При всем своем новообретенном пессимизме я такого варианта не допускаю. Фашизма без идеологии не бывает, а никакого диктата Россия породить не способна. Ни породить, ни выдержать. Именно в силу этой выжженности и усталости. Будут попытки, естественно, — как без этого? Но история обратного хода не имеет, я говорил это в 1985 году и сейчас скажу. Ни одна реставрация в чистом виде не продержалась сколько-нибудь долго.
— А с каким чувством вы вспоминаете середину восьмидесятых?
— Единственный период, вызывающий у меня ностальгию. Но и горечь изрядную, конечно. Вот тут было ощущение совсем противоположное нынешнему — избыток горючего, мощный плодородный слой... Но я и сейчас не знал бы, как со всем этим запасом энергетики распорядиться. Можно сказать, что он изработался вхолостую. Как будто у огромной машины полный бак топлива, а куда ехать — неизвестно; спасибо, хоть не взорвалась. А сейчас — пустыня.
— В некоторых ваших вещах — в моем любимом «Месте для памятника», например, — ощутим некоторый трепет перед будущим, боязнь его. Это осталось?
— Нет, я никогда не боялся будущего (в «Месте для памятника» его боится герой, чиновник) — но сейчас оно вызывает у меня некоторую тоску и почти сострадание. Мы вплываем в очень пресный и плоский мир, кажется. Мир без вертикали. Это основано на моих наблюдениях над Интернетом.
— Но пишете вы по-прежнему от руки?
— Да, компьютер есть, но писать надо рукой. Я это особенно остро почувствовал в Михайловском, когда Гейченко научил меня писать гусиным пером. Это совсем другой процесс, со своей метафизикой: пока окунаешь перо, успеваешь выбросить лишние слова из готовой фразы. По нажиму, оказывается, можно судить о собственном состоянии: вот здесь самому нравилось, нажим сильный, резкий, а здесь водил пером еле-еле, без всякого удовольствия.
— Даже по «Однофамильцу» или «Дождю в чужом городе» невозможно понять, как вы относитесь к конформистам. То сочувствуете, то наоборот.
— Слава Богу, если невозможно. Как настоящий ученый, настоящий писатель должен дописываться до тайны. Достоевский дописался до Раскольникова: вы можете сказать, как он к нему относится?
— Затрудняюсь.
— То-то. И Наташа для Толстого тайна. Я себя в этот ряд не ставлю, но конформизм — в самом деле загадочное явление, однозначных оценок оно не терпит. Герой «Однофамильца» полагает, что иногда приноравливаться к обстоятельствам — подвиг, почти жертва. Можно понять такую точку зрения? Можно. И вместе с тем в экстремальных обстоятельствах, на фоне эпохи или собственной судьбы, — можете вы опереться на конформиста? Едва ли, хотя он в повседневной жизни гораздо приятнее борца... Лично мне всегда был симпатичен другой герой. Волевой. Я сейчас заканчиваю роман о Петре Великом — книгу полудокументальную. Кстати, мне кажется, я раскопал главную любовь его жизни — позднюю, уже незадолго до смерти...
— Кого?
— Прочитаете. Правда, меня кризис недели на две выбил из колеи, я постыдно долго ничего не писал. Сейчас отругал себя за малодушие и опять работаю.
— Но Петр — человек редкой жестокости. И толку от его реформ было мало — после смерти все разъехалось...
— Ой ли? А Петербург тоже в болото ушел? А бороды опять носить стали? А европейские костюмы и новый календарь тоже истребили? Что до жестокости — страна была такая. Только «уздой железной». Петр — единственный гений за всю историю русской государственности. Нам в России страшно не хватает волевого начала. Страшно.
— Тогда вам Иван Грозный должен нравиться.
— Иван — садист, его деятельность осложнена патологией. О сталинской в этом смысле и не говорю. А Петр — это единственный пример четкой позитивной идеологии и соответствующей по масштабу государственной воли.
— Рациональный вы человек. Вам это не мешает?
— Всю жизнь мешает, я завидую иррациональности... Может быть, поэтому всегда хочется подсунуть герою — тоже рационалисту — женщину, иногда простую совершенно бабу, чтобы только она выбила его из этой колеи и заставила как-то шире взглянуть на мир. В «Картине», в «Дожде»... Но, вообще, в наших условиях рациональность неплоха. Брехт же не устаревает? Здравый смысл обременителен в частной жизни, иногда в литературе — меньше каких-то порывов, прорывов, безумств... но он позволяет сохранить лицо, способствует порядочности и не допускает до постыдной энтропии.
— Из ученых получаются писатели вполне определенного типа — Грекова, например, или Лидия Гинзбург... Но в чем ваша общая особенность — я все-таки не сформулирую.
— Да, Грекова чудесна — ей сейчас за девяносто, но она сохраняет ясность ума и обаяние. Трудно сказать, что нас таких объединяет, изменивших серьезным занятиям... Я думаю, наука не существует без любопытства. Мы ставим себе некую исследовательскую задачу и с наслаждением в нее погружаемся. Поэтому нас иногда интересно читать.
1998
Борис Гребенщиков
В первый момент — не верю. Да, пусть нынче хороший тон — цедить скептически: «То, что он сейчас делает, мне не нравится». Но ведь это не он, а мы изменились, и армия поклонников его не убывает, несмотря ни на что, а имя по-прежнему служит паролем. Он в свои тридцать пять — кумир, легенда, и значение его группы для нас сопоставимо, пожалуй, с местом «Битлз» в мировом роке. Люди, попадая на его концерты, проявляют чудеса изобретательности, а тут — на тебе, стоит передо мной, улыбающийся, бородатый, в очках, тельняшке, трепаных трениках («насчет тельняшки — не подумайте, что я митёк, просто я сейчас рисую»). Худой, узкий, высокий. Черт его знает, может, и двойник? Держит его для прессы, а сам скрывается?
— Да, Борис Борисович... Я гляжу, этот подъезд вам еще не успели расписать?
«Да, братки дорогие, уж беднее Гребешка — никого нет. Семья: за молоком сбегай, ведро помойное вынеси... А попробуй через поклонников продерись с этим помойным ведром! Ведь никто не предложит: Борис, я очень люблю твою музыку, поэтому давай я тебе вынесу помойное ведро. Куда там! На тебе, скажут, стакан, пей со мной, а я всем похвастаюсь: нажрался с Гребенщиковым. Вот подходит он к двери с помойным ведром, слушает: тихо. Быстро шмыгает в дверь и только ступает на лестницу, как сзади его хватают за горло. Помойное ведро высыпается, он падает, елозит ногами в помоях, не успевает рот раскрыть, чтобы вскрикнуть, — а ему ножом зубы разжимают и вливают туда стакан самогона... Лежит Боря, задыхается, полуослепший, разбившийся, — и поклонники зубоскалят, спускаются по лестнице довольные; выпили все-таки с Гребенщиковым!» (В. Шинкарев, из «Митьков».)
— В этом митьковском мифе почти все правда. На улице Перовской, на лестнице, просто жили человек десять, которые на самом деле ничего не понимали в наших песнях. Популярность — это стук в дверь каждые пять минут и полная невозможность нормально работать.
— Прессу вы, по слухам, не жалуете.
— Ненавижу. Я надеюсь, хоть «Собеседник» — желтая пресса?
— Как вам сказать... Цветная.
— Ну, отлично.
— Прежде всего скажите точно: вопреки публикации в «За рубежом» — «Аквариум» не распадается?
— Насчет этой публикации — запишите дословно: я люблю небольшие скандальчики такие, я счастлив, что у нас в полный рост появилась настоящая желтая пресса. Статья «Распад в зените славы» напечатана без нашего и даже авторского согласия, и по ней вполне ясно, что автор никогда «Аквариума» толком не слышал: нет ни одной верной цитаты. Эта девочка действительно давно с нами знакома, но вряд ли когда-то понимала, что мы делаем. Если мы способствовали таким образом ее карьере, я очень рад. Но распадаться мы не собираемся. То, что мы играем сейчас, мне кажется, гораздо интереснее. Готовятся два альбома, один из них — к Новому году, но название и состав их — пока секрет даже для нас самих.
— Гора с плеч. Мы беседуем в преддверии девяностых. А как вы встречали восьмидесятые?
— О, довольно странным образом. Наш знакомый остался один в пустом выселенном доме на Гончарной. Мы поставили туда всю свою звуковую аппаратуру, получилось довольно громко. Недели три там происходило что-то, поражающее воображение. Милиция, не в силах найти источник звука, сбивалась с ног. Тогда многое было намечено и многое было предсказано. Один наш друг произнес пророчество: настают ревущие восьмидесятые. Это, в общем, сбылось. Видите, что делается...
— И вам это нравится?
— Очень. Жить и работать сейчас замечательно. Кто-то из дзенских патриархов сказал, что у человека не должно быть ни пола под ногами, ни крыши над головой. Я не скажу, что это оптимальное состояние для жизни, но для работы оно мне необходимо.
— Но ведь это жизнь без основы?
— Почему же? Основа не может находиться вне человека, она внутри. Вот жить без Бога действительно нельзя, только к нему все приходят по-своему. Я, например, пришел через рок-н-ролл.
— Ваша религия, наверное, непривычна?
— Я просто понимаю Библию как некий свод духовных основ, где для меня ясны, может быть, полпроцента. Но мне хватает. Понимание Библии как сказки о загробной жизни — не просто догматизм, а идиотизм. Мне лично она видится как духовная история каждого человека: любой переживает свой апокалипсис, свое возрождение... «Собирайте плоды не с земли, но с неба» — это не значит, что где-то ТАМ воздается. По-моему, воскреснет душа — хорошо, не воскреснет — что ж, мы этого знать не можем. Просто надо здесь, сейчас делать все, что можешь. Обстоятельства — не оправдание. Представьте себе Гомера, который отказался сочинять «Илиаду» из-за того, что ему квартиру в Афинах не дают и приходится быть странствующим певцом... Надеяться на чудеса нельзя, надо умудриться в этой жизни жить по-человечески. Любить человека абстрактно — очень легко, а вы попробуйте конкретно, в мелочах.