Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 1 (страница 4)

Я даже придумала сюжет: вот, есть любовница президента (она, насколько я знаю, действительно есть, и ходят даже слухи о конкретной). И тут ее увидел Буш, и тоже влюбился, и понеслась вражда по полной программе — с ядерными ракетами, с демонстрацией мускулов... Это ситуация для меня, тут я, пожалуй, получила бы удовольствие. Во всяком случае, я бы хотела это играть.

— При Шнуре такого не было?

— Шнур патологически ревновал, что было приятно. Был эпизод с Лешей Паниным, когда я после размолвки дома готова была сбежать к нему — скорей из педагогических соображений, чем из любовных. Шнур тут же ему позвонил: «Что такое, собсссно?!» И я тут же вернулась, с большим облегчением.

— Медведев у тебя вызывает какие-нибудь ощущения, раз уж мы заговорили о президентах?

— Я, кстати, Шнуру проиграла. Я говорила, что они как-то исхитрятся, чтобы любой ценой оставить Путина. А он — что будет Медведев либо Сурков, почему-то ему виделись только эти двое. Ну и проспорила я, выходит. Сто баксов.

— Нет, в случае примирения пропейте их пополам. Вышло же одновременно по-твоему и по его.

— Ну, что ничего не изменилось — это видно. Вся эта смена власти — предлог к тому, чтобы они где-то вместе пообедали. Собственно, только это я и помню — что они пообедали. Все эти разговоры про два враждующих клана относятся, по-моему, только к среднему звену, ни на что не влияющему. Новый тип пришел не на верха — там, я уверена, долго будет Путин под разными именами, — но как раз в это среднее звено, не определяющее ничего, кроме стиля. В этом смысле стиль у Медведева есть, это стиль большинства людей, которые при нем процветут. Люди по тридцать-сорок, второе поколение новой элиты, обучались за границей, в России дольше месяца не выдерживают, так от нее устают, что тут же сбегают отдыхать. Главное их убеждение — что жизнь рулима, разруливаема, что нет ситуации, которую нельзя было бы урегулировать деньгами либо пиаром. Когда такой человек понимает, что мир неуправляем в принципе, — это для него такой же шок, как, я не знаю... как если бы сторонник всемирного заговора узнал, что все делается само. Полный крах мировоззрения. Очень рациональные люди, совершенно двухмерные. Общаться с ними возможно, отношения иметь — никогда в жизни, и я уж скорей буду искать среди ровесников. Кстати, дальше у меня будет вопрос к тебе.

— Ради Бога.

— Поколение восьмидесятых — как выглядит со стороны?

— Ничего особенно лестного я тебе не скажу.

— Мне лестное не надо. Мне надо понять, есть у нас перспектива или нет.

— Перспектива есть, вы не двухмерные, я со многими работал из этой генерации, слава Богу. Есть очень большая степень внутренней свободы. Есть очень большой природный ум, сформировавшийся без всяких влияний. Но практически минимум культурного бэкграунда, а только он и помогает преодолевать кризисы, когда они возникают.

— Да, это точно. Но это же может нарасти, нет?

— Если есть желание. Но вашим, по-моему, это не нужно. И это их главная ошибка.

— Понимаешь... я это отчасти вижу на примере Земфиры. Я ее знаю немного. В гениальности ее у меня сомнений нет: никто другой не может так три часа держать на концерте, в одиночку, без группы и шоу, иногда с одной акустической гитарой. Череп открывается, когда я ее слышу. Ощущение, что передо мной оголенный провод, под страшным напряжением, и он меня соединяет с чем-то таким, куда, кроме нее, сейчас почти никого не пускают. И при этом я вижу, что ей негде взять сил, что она пробивается сквозь мир в одиночку, что вся мировая культура ей тут не поможет, и помощи взять неоткуда, и поэтому она почти всегда такая злая. Это существование в постоянном кризисе, кризис как форма жизни. Я для нее вижу два исхода, и оба меня не устраивают категорически: либо самоуничтожение — в любой форме, либо уход куда-то...

— В монастырь.

— Типа. Может быть, куда-то совсем с глаз долой. Она ни минуты не менеджер, и поэтому я ее не вижу аккуратным распорядителем собственного таланта. Она не может эксплуатировать наработанное. Она будет идти неуклонно вверх, где все разреженней и холодней, — и когда кончатся силы, взорвется. И тут никто не поможет.

— По-моему, Рената как-то пытается ее держать, поскольку ей эти проблемы знакомы, но она как раз умней.

— Они вместе?

— Думаю, скорее по-человечески, чем в другом смысле.

— Хорошо, если так. Но творческие дела — единственная сфера, где не поможет никто, по Шнуру знаю.

— Ты его действительно считаешь гением?

— Больше в поэзии, чем в музыке. Да, он ничего не боится, по нашим временам это и есть гениальность. Он и живет так.

— Был ли в профессии человек, который тебя реально чему-то научил? Может быть, режиссер?

— Меня, слава Богу, в буквальном смысле — пойди сюда, скажи так — не учил никто из режиссеров, доверяли. По-человечески больше всех дал Серега Бодров, а профессионально интересней всего смотреть, конечно, на Тодоровского. Он очень мучается сейчас, делая «Буги на костях».

— Он их уже три раза доделал, по-моему.

— Он не может найти финал. Уже и название сменил — будут «Стиляги», и концепцию поменял, и все, что хочешь. Но не выстраивается, не может эмоцию набрать и чувствует это и не скрывает. Тодоровский чем особенно прекрасен? — он невероятно умен и все про себя знает. Я не видела другого человека, который бы имел мужество столько про себя знать. У него не голова, а компьютер. Там сидят файлы эпизодов и есть самораспаковывающийся архив, который в конце концов должен все это свести в картину. Каждый эпизод продуман до деталей, и вот он начинает сводить — и чувствует, что картина у него без хвоста. Продумать — смог, а взорвать это в конце — не может, потому что этот взрыв рационально не просчитывается. И он пробует так, сяк, наперекосяк, и вся группа — очень сдружившаяся, где никто ни на кого не давит, где нет никаких понтов и дешевого самоутверждения, — не хочет расходиться, ждет, смотрит. Будет еще год искать — будем ждать. В конце концов найдет, всегда находил. Смотреть, как он это делает, — большая школа, а другой я бы и не приняла.

— Но это школа режиссерская и сценарная, а не актерская...

— Мы сейчас как раз пишем сценарий.

— С кем?!

— Несколько молодых ребят. Придумываем себе картину, какую хотим.

— Про что?

— Именно про безбашенную любовь. Про двух людей, у которых есть и взаимное притяжение, и даже взаимное сбережение, и даже уважение временами. Но нет ума, чтобы все это удержать и срежиссировать, и они без конца срываются. Мне причем по ходу надо, чтобы герой был военный, и я не знаю, способен ли военный на такие страсти.

— Способен. У того же Тодоровского в «Любовнике».

— Вот «Любовника»-то я и не видала. Говорят, мужское кино совершенно, женщине не понять.

— Тебе не хотелось бы попробовать сыграть в театре?

— Очень хотелось бы. Я понимаю, что кино — все-таки вульгарное дело, грубое, там можно проскочить на приеме, на внешности, на хороших отношениях с оператором, который тебе ракурс подберет нестыдный... Три часа играть — это проверка. Театр проверяет непрерывностью. Очень хочу, но что играть? Я хочу сыграть совершенно сумасшедшую...

— Это легче всего, патологию играть. Если не будет логики характера, всегда можно сказать: «Она же сумасшедшая!»

— Нет, это самое трудное. Надо же, чтобы в патологию поверили. А это я бы могла, я знаю, по каким ступенькам туда спускаются...

— Я бы тебе «Бесприданницу» предложил.

— Ничего себе! У меня в жизни не было костюмной роли.

— А хочется?

— Попробовать — да. Это... она такая сниженная Настасья из «Идиота». Просто в «Идиоте» ей хватило ума понять, что перед ней святой. А эта еще и дура вдобавок, потому что перед ней Карандышев — и она видит в нем только смешного нищего, а вот Паратов — и она за ним поползет. Потому что вся эта мишура ее ослепляет совершенно. Да, я знала бы, как ее делать. Она была бы у меня совершенно отвратительна и очень корыстна.

— А прощать всех перед смертью?

— Нет, я бы в этой сцене принципиально умирала молча.

— Ну так давай попробуем!

— Давай. Только Карандышева нет.

— Шнура позовем.

— Он или не пойдет со мной играть, или в конце убьет меня по-настоящему: так не доставайся же я никому.

— Ну, напоследок: ты гордилась, что бросила пить. Легче стало?

— Сначала было невыносимо. Психолог помогал, потом была таблетка, потом я расшилась. Теперь меня научили брать себя в руки практически в любой момент. Но брать себя в руки в некоторых состояниях очень противно. Я бы даже сказала, что брезгую брать себя в руки.

— Так, может, начать опять, понемногу?

— Что ты. Обратный путь ничуть не легче. Снова с психологом, только уже не завязывать, а развязывать... Нет уж. Я лучше поработаю над собой, чтобы взять меня в руки было одно удовольствие.

2008

Виктор Астафьев

Веселый солдат Астафьев был удостоен всех мыслимых российских наград и всех мыслимых российских разносов. У него незадолго до этой встречи вышел пятнадцатитомник, земляки считали Астафьева главной гордостью и достопримечательностью нынешней Сибири, и миллионы читателей во всей Европе согласны в том, что в современной России писателей, равных ему по изобразительной мощи, нет. Тогда ему только что исполнилось семьдесят шесть. Он был крепкий и сильный старик с большим шрамом через правый висок и щеку, с низким голосом, густыми и абсолютно белыми волосами и черными бровями. В 2000 году он отмечал 55-летие семейной жизни.