Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 1 (страница 3)

— Способность примерно за три года до конъюнктуры предвидеть ее. Ну, не в плохом смысле, — а попасть в нерв. Он сегодня один настоящий. А что герой нашего времени может быть подонком... Я попробую сейчас объяснить разницу между подонком и сволочью, как я ее понимаю. Подонок мучается сам, и потому с ним иногда тяжело окружающим. А сволочь мучает других, а сама себя чувствует прекрасно. Подонок — это комплимент в моей системе. Это человек не из большинства, потому что герой нашего времени не может быть в большинстве. Шнуров мучает себя сам, ему самому с собой трудно. Другого я бы не любила.

— Какие его песни вам больше всего нравятся?

— «Сука» и «Терминатор».

— Вы повлияли на то, что он делает?

— Думаю, да.

— Многие говорят, что в вашем поколении наконец появились люди, на которых вся надежда: яппи, добропорядочный средний класс, трудяги офисов...

— Я мало знаю свое поколение, потому что в основном общаюсь с людьми старше лет на десять. У них я могу что-то взять и чем-то заряжаться, а от ровесников пока нет. Но если говорить о яппи — это не моя надежда. У моей страны надежды совершенно другие.

— Вам не нравится Путин?

— В чем-то нравится, в чем-то нет — Путин при чем?! Не в нем дело.

— А в чем?

— На глазах страна стала другой. Вот вы спросили про «Сестер», а я уже плохо помню. Не потому, что была мала, — возраст как раз самый впечатлительный, — а потому, что мир вокруг другой. Сегодня в нем стремительно увеличивается количество говна, и самое печальное, что я не могу объяснить, в чем именно заключается это говно. Формально все нормально. Но я же не могу не чувствовать, что пространство нормы ужасно сузилось, и еще сужается, и скоро уже вообще ничего будет нельзя. И я не знаю, куда можно от этого деться. Я могу в этом не участвовать, но тогда скоро участвовать станет не в чем.

— Как, по-вашему, что делал бы сегодня Бодров?

— Думаю, куда-то ушел бы. В кино его не очень представляю, в какой-то публичной деятельности — тоже. Думаю, он бы писал что-нибудь. Я предпочитаю так и думать — что он просто куда-то ушел и в тишине, в одиночестве что-то пишет. Но присутствует.

— Вы верите в бессмертие? Я этот вопрос всем задаю, в том числе и себе.

— Я не знаю. Мне неинтересно было бы знать. Я тоже живу с ощущением, что в конце мне будет предложена загадка. Какой интерес подглядывать?

— Вы действительно принципиально не читаете книги и не хотите получать актерское образование?

— Книги я читаю, но делаю это редко, о чем и сказала однажды, — с тех пор пошел слух: не читает книг вообще, принципиально... Просто мало книг, которые бы мне были по-настоящему нужны. Школу я закончила, хотя и с трудом, конфликтами и скрипом. Актерское образование получать не буду, а культурологическое — надеюсь, буду. Это будет история искусств.

— Предполагалось ваше участие в одной культовой картине, не буду ее называть в печати. Оно не состоялось — почему?

— Потому что режиссеру хотелось трахать Акиньшину, а у Акиньшиной уже Шнур. Он тогда нашел клон Акиньшиной.

— И стал трахать?

— Не знаю. Снимать, во всяком случае, стал.

— Андрей Кончаловский как-то сказал, что режиссура — дело чувственное, что если не трахать актрису, ей каких-то вещей не объяснишь...

— Ну, пусть другим так объясняют. Я как-нибудь сама. Я же говорю — мне трудно с людьми, и им со мной: у меня принцип — либо по-моему, либо никак.

— А наличие Шнура не отпугивает режиссеров?

— Если оно отпугивает ТАКИХ режиссеров, то и слава Богу. У меня вообще репутация человека, посылающего на х... Кого-то это отпугивает. Но лучше иметь такую репутацию. Тогда не поучаствуешь в говне. Сегодня человека используют, пока могут, а потом вышвыривают. И очень многие — я могла бы вам назвать имена, но вы их знаете — не могут устоять. Сначала человеку нужна квартира, потом еще одна квартира, потом особняк, а потом его вдруг нету — и всё. Среди людей, которые так жрут артистов — и не только артистов, а и режиссеров, и писателей, и кого хотите, — много умных. Но жестоких. Со мной так не будет. Меня никто не будет жрать — кроме моего чудовища, конечно.

— Ладно, последний вопрос. Почему вашу собаку зовут Писька?

— Вместе назвали. Это китайская лысая такса, очень маленькая. Я ее выторговала, выпросила у Шнура — «ну пожа-а-алуйста!» — после американских гастролей, когда он по возвращении растаял от радости и был на все согласен. Сейчас он ее — то есть его, потому что Писька мужского рода, — очень любит.

— Спасибо, Оксана. Зря про вас врут. Вы отлично отвечаете.

— Это потому, что вы прилично спрашиваете.

2007

Год спустя. Разговор уже на «ты».

— ...Но самая большая неожиданность — в том, что моей жизнью интересуется вовсе не Маша с улицы. Она почему-то волнует ближний круг — людей из кино или вокруг кино. Скорее всего, им кажется, что сейчас будет объявлен кастинг на вакантную роль Шнура. Свято место пусто не бывает, и все такое.

— И кастинг объявлен?

— Поначалу так и было, но тут обнаружились ужасные противоречия. Мне нужен умный, а умным обычно под сорок. Но те, кому под сорок, обычно в кризисе среднего возраста, или в припадке ипохондрии, или в порыве бешеного грузилова. А я не хочу быть одна — и при этом не хочу, чтобы меня грузили. То есть мне хочется невозможного. Мне нужно, чтобы человек был рядом — и чтобы не влезал в пространство моей свободы; чтобы возникал, когда я в тоске или панике, — и исчезал по первому требованию. А поскольку этого не может быть, я сейчас в полосе побегов — начинаю отношения и рву и ни на чем не могу задержаться.

— Мне одно время даже нравились разрывы — все обостряется, чувствуешь, что живешь...

— Это до поры, на общем благополучном фоне. Но когда жизнь состоит только из них... нельзя же постоянно жить на нерве, в конце концов! Мне хочется одновременно быть загруженной и свободной, но чтобы размеры этой загруженности определяла только я. А мужчина в сорок — в единственном возрасте, с которым у меня возможно полноценное общение, — требует няньки и сиделки. Я в психотерапевты не гожусь — могу утешить раз, другой, а потом мне надо, чтобы носились со мной!

— Очень по-принцесски сказано. Мне рассказывали, что ты однажды буйствовала во время какой-то вечеринки и сказала Косте Мурзенко: «Мне все можно, я — принцесса!»

— В упор не помню, но могло быть запросто. Фраза про принцессу — моя пословица, рассчитанная, конечно, на людей с юмором. На самом деле я на принцессу только учусь, это еще надолго. Я устала носиться с другими. Мне хочется, чтобы носились со мной. Черт его знает, я даже думала сменить институт — учусь на искусствоведа, а надо бы на психотерапевта. Ведь искусствоведение, как я поняла задним числом, — во многом из желания подражать Бодрову: он был искусствовед, и я подсознательно хотела быть, как он. А стоило учиться на психолога — чтобы учиться помогать другим не в ущерб себе.

— Не надо.

— Почему?

— Ты бы сразу разучилась помогать другим. Как только поняла бы, как это делается. Это как сороконожка — задумавшись, какую ногу ставить дальше, она останавливается.

— Но так, как сейчас, я тоже больше не могу. Я устала вытаскивать людей за счет собственного душевного равновесия.

— А как можно вытащить мужчину из депрессии? Дать ему?

— Когда как. Чаще всего как раз не дать. Это его заводит, переводит из самокопания в азарт, он начинает тебя преследовать и забывает свои проблемы... Не дать — так, чтобы не унизить, — целое искусство, и я это могу. Но все эти игры меня съедают, и играть мне по большому счету не с кем. Пойми, выстраивать отношения — трудней любой режиссуры, любой игры, этого сейчас не умеют совершенно. Отсюда невероятное значение, придаваемое сексу, в то время как роль его, в общем, десятая.

— Серьезно?!

— Нет, иногда его жутко хочется. Мы позавчера смотрели идиотское «Золото дураков» большой приятельской компанией, в основном молодой. Мы сидели с подругой и пялились на Мэтью Мак-Конахи, абсолютного, в общем, дурака, — но слюни текут, на него глядючи. Это для одноразовых отношений, и они тоже имеют право быть, — но в отношениях нормальных, клянусь тебе, у секса — функция чисто смазочная. Ликвидировать ссоры, примирять, выпускать напряжение, снимать противоречия, в крайнем случае доказывать чувства в полосе взаимного недоверия. Но в общем он вещь вспомогательная, как посредник в сделке... и тут мы выходим на важную примету всего сегодняшнего вообще. Вылезли на первый план второстепенные и даже необязательные вещи. Миром рулит посредник. Отсюда выпячивание секса, дикое, непропорциональное. Просто потому, что его начинают рассматривать как замену всему. А он этой заменой быть не может, отсюда все эти страсти-мордасти с последующим мордобоем и разбегами. Не может быть полноценной любви у особей с ампутированными головами, а они сегодня составляют большинство. Надо же уметь выстраивать любовь, каждый день что-то добавлять к ней... Ужас в том, что мне продолжают нравиться подонки, а такого умного и талантливого подонка, как Шнур, я с тех пор не встретила.

— И тем не менее, ты довольно активно ищешь ему замену.

— Говорят активней, чем я ищу. В последнее время возникло несколько ситуаций, которым я сама не рада: когда достаточно известные артисты из-за меня выясняют отношения. Мать мне говорит: что ты делаешь, чем развлекаешься?! Ты довольна этим, что ли?! И я себя в некотором испуге спрашиваю: мне что, действительно нравится сталкивать людей лбами? Нет, не нравится, я еще не настолько стерва, мне это круто чисто теоретически. Понятия не имею, что во мне находят. Может быть, я просто не боюсь жить и всем интересно?