Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 1 (страница 2)
Всем моим собеседникам я глубоко благодарен. Перед ушедшими мне стыдно — жаль, что я отнимал у них время, которого, оказывается, оставалось немного, и спрашивал все о каких-то глупостях. Мне кажется, у нас еще будет шанс поговорить по-настоящему — на это я, по крайней мере, надеюсь. А с другой стороны, мне не стыдно расписываться в собственной детской глупости. Собеседники мои в большинстве своем были исключительными людьми, а спросить таких людей о чем-нибудь осмысленном, как показывает опыт, очень трудно. Я по крайней мере не надувал щеки.
С некоторыми персонажами я встречался по несколько раз, и в тех случаях, когда интервью разных лет демонстрируют интонационную либо мировоззренческую эволюцию (а то и просто делают наглядней отечественную историю), приводятся два разговора.
Ну ладно. Как знает каждый интервьюер — врез не должен быть слишком длинным.
Дмитрий Быков
Оксана Акиньшина
Честно говоря, давно у меня не было такого ощущения — поговорить я с Акиньшиной поговорил, и совершенно счастлив, и мне абсолютно не хочется это все записывать. Потому что собственные ее слова, отделившись от нее, уже будут враньем. А мне ужасно хочется сохранить ощущение абсолютной чистоты, которое от нее исходит, и ничем этого ощущения не испортить — даже публикацией.
— Не против, если сначала про фильм Филиппа Янковского «В движении»? Как вам Янковский ставил задачу?
— Очень просто. Стой там, смотри на Хабенского.
— Вам приятно было смотреть на Хабенского?
— Это лучший сегодня актер, по-моему. И очень хороший человек.
— Но Янковский вам объяснял, что полагается сыграть?
— Примерно вашими словами. Типа символ чистоты. Я решила ничего особенно не изображать, честно стояла и смотрела.
— Вам нравится картина?
— Нет.
— Почему?
— Московская.
— В смысле — в Питере живут по правилам, а в Москве кое-как?
— Нет, ровно наоборот. В Москве играют — действительно по правилам, — а в Питере живут. Вот я, например, очень люблю Венецию. Приехать туда летом, жить за ставнями среди чудесного зеленого гнилья морского — да, счастье. Но постоянно жить в декорации?! Питер — город абсолютно настоящий. Нигде, кроме Питера, себя не мыслю.
— Кстати, как вам Мудиссон (режиссер фильма «Лиля навсегда») объяснял роль? Он же не говорит по-русски!
— Не говорит. Он странный, абсолютный инопланетянин. Но там все было понятно, чего объяснять? Я потом, кстати, много таких девушек встречала, как эта Лиля. А тогда мне было четырнадцать лет и я обо всем догадывалась.
— Вам не кажется, что с вами все рано случилось? Вы ведь в кино с двенадцати, в модельном бизнесе — еще раньше...
— Я никогда сроду не была в модельном бизнесе.
— А пишут...
— Господи, что пишут?! Я была, как все девочки, в танцевальном кружке. И когда на «Ленфильме» были пробы, руководительница этого кружка привела нас и попросила, чтобы всех сфотографировали. Так я попала в картотеку, ассистент Балабанова меня заметил и показал Сереже Бодрову. А насчет того, что рано... Я в детстве мечтала быть военным. Такие были фантазии. Потом — тетенькой милиционером. Потом, как положено девочке, уже ветеринаром. И Бог знает, до чего бы я домечталась, если бы не началось кино. Пока оно меня устраивает. Мне не надо мелькать постоянно, я не успеваю восстанавливаться.
— А как вы восстанавливаетесь?
— Главным образом за счет общения с людьми, которых я считаю умнее и лучше себя. Иногда за счет лежания в кровати. Я люблю в ней находиться, она должна быть теплой, это вообще важное место в доме. Никаких особых требований к жилищу у меня нет, кроме еще наличия ванной, конечно. Ванная нужна, да.
— У вас бардак?
— У меня полный порядок, навожу лично.
— В чем вы за последнее время снялись?
— Да так получилось, что почти и ни в чем. Сейчас пошли предложения, много, и слава Богу — разные. До этого сплошь предлагали девочек с трудной судьбой.
— А вы девочка с легкой?
— Не во мне дело, просто когда они все одинаковые — это задолбает кого угодно. Я от них регулярно отказывалась. Насчет судьбы... Ну, родители меня не покидали, без работы я не сижу, войны нет, формально я в порядке. В остальном последние полтора года я живу очень трудно. Я сегодня вечером встречаюсь с батюшкой, буду просить у него совета. Тут накладывается много всего — это семейные проблемы, какие-то предательства — меня вообще часто предают, — и быт, и общее нарастающее раздражение из-за множества мелких и крупных вещей. И чувство, что все идет не туда.
— Вы настолько серьезно веруете? Это я насчет батюшки.
— Абсолютно серьезно, но не в том смысле, что соблюдаю все обряды и много общаюсь со священниками. Просто мне хорошо в церкви. Там никто и ничто на меня не давит. Там нет людей, которые постоянно жаждут тебя побеждать.
— А почему их столько развелось?
— Потому что мы утратили все, что у нас было общего. Нет ничего, что всех бы скрепляло, мы не целое, и все заняты давлением друг на друга. Это особенно касается режиссуры, где много людей, непрерывно занятых самоутверждением. Я не буду никаких имен называть. Просто им нравится тебя унижать, и всё. И вообще в режиссуре сегодня страшное количество сынков великих людей — исключение составляет Тодоровский, он доброжелателен и четко знает, чего хочет; и может быть, я буду у него работать в новой картине.
— А режиссер «Волкодава» Лебедев?
— Лебедев — очень хороший человек, который просто попал не на свой проект. Это должен был делать сугубый монстр, производственник, способный управлять гигантской машинерией. А он человек интеллигентный, ходит деликатно по площадке, говорит с просительной интонацией — ему бы снимать хорошие триллеры вроде «Змеиного источника». Я вообще не очень понимаю, зачем надо было делать «Волкодава» и побивать Голливуд Галирадом. Одни люди умеют собирать монстров, а ты... я не знаю... дрессировать бабочек; ну и дрессируй!
— А что бы вы сами сделали, если бы принялись делать кино?
— Вряд ли когда-то примусь, но с наибольшим удовольствием — сказку. Хорошую детскую сказку.
— А кого бы вы там играли — добро или зло?
— Кого угодно, с одинаковой охотой. На добрую фею я вообще мало похожа. Людям, наверное, со мной трудно.
— Почему?
— Все потому же. Когда мне плохо, я не буду делать вид, что хорошо. До какого-то момента попритворяюсь, а потом запущу тяжелым предметом. Я человек депрессивный, не скрываю этого совершенно. Мне большую часть дня бывает плохо. Меня что угодно может взбесить, любой встречный хам, чье-то вранье, тетка в аэропорту.
— Интересно, какие сказки вас впечатляли в детстве?
— Любимый мультик — «Красавица и чудовище». Но с важной поправкой: мне не хотелось, чтобы он превращался в принца. Принцев полно, в любом сопредельном королевстве торчит по принцу, и все одинаковые. А чудовище — одно, и все девочки втайне любят чудовище, потому что его жалко. Мне, во всяком случае, не хочется его целовать, чтобы он принцизировался... опринцовывался... Я люблю чудовище.
— А Шнур — чудовище?
— В чем-то чудовище, в чем-то красавец. Он разный бывает. Это и интересно. В принципе он интеллигентнейший человек, но может быть абсолютным пьяным подонком, и это не сценический образ, а такая форма существования.
— Я читал в одном его интервью, что «Ленинград» как образ жизни не всякий выдержит.
— Еще бы... Пить-то столько...
— А не пить никак нельзя?
— Нельзя. Это будет уже другой образ жизни.
— И вы пьете?
— Пью. Ну, не в хлам, конечно, не до свинства, — но...
— И что вам это дает?
— Как всем: сначала весело, безбашенно, все можешь. Потом отходняки разной степени тяжести.
— Какой у вас ближайший проект в запуске?
— «Княжна Мери».
— Вы, я так понимаю, будете княжна?
— Да. Делать будет Олег Иванович Янковский. И он же — играть Печорина.
— В его возрасте?
— А что такого? Вполне похож.
— И вы влюбились бы в такого?
— Я же люблю подонков. Есть, понимаете, два типа мужчин. Одни — для долгой жизни, другие — для безумной страсти. Я влюбляюсь в тех, что для страсти. Потом всегда проигрываешь, потому что женщина обязательно проигрывает в таких отношениях. Как княжна Мери. Зато она влюблена в героя своего времени. Как и я. Как увидела Шнурова, так и влюбилась немедленно.
— Что, по-вашему, делает его героем нашего времени?