Дмитрий Болтунов – Скорая. За кулисами жизни и смерти (страница 6)

А еще дети – это какие-то существа с другой планеты. Все показатели у них отличаются от взрослых, меняются сто раз пока они растут. Когда кто-то заикается, что ребенок – это маленький взрослый – мне хочется взять в руки учебник по педиатрии и долго бить им по голове сморозившего такую глупость.

Мало того, что у детей все показатели типа пульса и давления меняются, у них все другое! Вот вообще все! Например, печень начинает вырабатывать ряд ферментов в процессе взросления, поэтому очень многие препараты детям давать нельзя. Или многие физиологические процессы протекают не так, как у взрослых – у них может быть разная клиническая картина при одних и тех же заболеваниях. Любая патология развивается у них намного быстрее и тяжелее, чем у взрослых… Учитывая все вышеперечисленное, я лучше спущусь в притон к стае наркоманов, чем съезжу на один вызов к ребенку.

– Живот! – выпалил я.

– Мы берём боль в животе, – ответила Таня в трубку, – хорошо, приняли.

Таня задумалась.

– А почему не ребёнок?

– Я их боюсь.

– Хм. Тогда в следующий раз берём ребёнка, – поймав мой недоумевающий взгляд, пояснила, – надо уметь работать со всеми. Так, ещё роды тогда будут нужны… А пока, Вова, поехали. Адрес…

Это был частный дом в садоводстве. Нас пригласила дочь и провела в небольшую комнату. Бабушка лежала на кровати, и с первого взгляда стало понятно, что дело тут вовсе не в животе. Пожилая женщина была худая, бледная, по коже крупными каплями стекал пот. Носогубный треугольник потихоньку начал синеть. Плохо. Очень плохо.

– Мама пожаловалась на боли в животе ещё пару часов назад, – начала дочь, – потом позавтракала, почистила зубы, и её вырвало. Ума не приложу из-за чего: завтракали все, а живот заболел только у неё, – дочь говорила очень быстро и не могла стоять на месте, раскачивалась с носков на пятки. – После этого она легла и сказала, что не хватает воздуха. Померила температуру – а она нормальная. Я ей дала Но-шпу, но боли никуда не делись. Что у неё может быть?

Пока дочь рассказывала, что случилось, я накинул одновременно электроды ЭКГ и пульсоксиметр. Электроды как обычно запутались в самый неподходящий момент – как ни складывай их аккуратно, они все равно переплетаются и на распутывание уходит куча времени. Пока я сражался с грудными присосками, пульсоксиметр выдал свой результат: насыщение крови кислородом восемьдесят девять. Чёрт, надо бежать за кислородом! Наконец, присоски сдались и кардиограф начал регистрировать, как работает сердце. Даже распечатывать ленту было не нужно, чтобы понять, что всё плохо. Раздалось привычное шуршание ленты ЭКГ и чёрные линии на розовой миллиметровке показали самое неприятное – инфаркт миокарда на верхушке[4] с переходом на боковую поверхность. Мы с Таней успели только переглянуться. Ей хватило взгляда издалека, чтобы оценить обстановку. Дочь моментально считала наше напряжение.

– Как давно появились боли? – спросила Таня у бабушки.

– Чашов шесть назад, – прошамкала она.

Дочь удивлённо спросила:

– А почему ты ничего не сказала?

– А жачем кохо-то бешпокоить? – искренне удивилась бабушка. – Пашта же виновата, да? – расстроенно поинтересовалась она. – Вот только почистила, так сразу жубы и челюсть заболели, – запричитала она.

Бабушка не понимала, что нижняя челюсть и зубы болят у неё не из-за пасты. Виновником этих болей был инфаркт.

У большинства людей существует стойкое и абсолютно ошибочное убеждение, что при инфаркте обязательно должно болеть «сердце». И что сердце расположено, а значит и болит слева. Как только в левой части груди начинает что-то колоть или болеть, то тут же вызывается скорая с криками: «У меня инфаркт!». Но, во-первых, сердце очень условно расположено слева. Оно расположено под грудиной, скорее в центре. А, во-вторых, при инфаркте очень специфические боли. Да, они сильные, но сжимающего, давящего характера. Очень редко разрывающего. А еще боль при инфаркте не реагирует на сам факт движения – можно сколько угодно поворачиваться из стороны в сторону, но она не будет резко усиливаться. Помимо этого, инфаркт любит давать так называемую «иррадиацию» боли. То есть, будет отдавать где-то в другом месте. Например, в левую руку, под левую лопатку, в нижнюю челюсть, зубы или в живот. Это происходит из-за особенностей строения нервной системы.

Все сказанное справедливо, если говорить о классическом инфаркте миокарда. Но есть еще атипичные формы. Например, астматическая – боли нет, но человек испытывает удушье. Или, как у нашей бабушки – абдоминальная форма. Такой инфаркт проявляется в виде боли в животе, тошноте, рвоте, а боли в груди нет. Так бывает, если инфарктом поражена верхушка сердца – она фактически «лежит» на диафрагме и как раз через диафрагму боль передается в живот со всеми «кишечными» проявлениями. Тоже особенность строения нервной системы. А есть еще безболевые формы. При таких инфарктах вообще никаких болевых ощущений нет. Таким вариантом любят «болеть» люди, с длительным стажем сахарного диабета. И это тоже особенность нервной системы – при сахарном диабете разрушаются нервные окончания, сердце поражается, а поскольку нервы разрушены, то и боль они не регистрируют. Да, такие инфаркты могут проявляться иначе. Например, у меня одна бабушка просто потеряла сознание, очнулась и вызвала скорую на черепно-мозговую травму. Я ей снял ЭКГ и пришел в ужас – там было настолько серьезное повреждение сердца, что я покрылся холодной испариной, ожидая, что в любой момент она сейчас умрет.

А вот у нашей бабули, у которой мы были сейчас на вызове, была как раз классическая абдоминальная форма инфаркта миокарда.

– А левая рука как? Болит? – спросил я, накладывая жгут, чтобы поставить катетер.

– Ой, болит! Прям болит! Шевели, не шевели, а всё равно болит! – с готовностью подтвердила бабушка.

Ну всё, классика, как по учебнику. Левая рука, челюсть, зубы. Не хватало только боли между или под лопатками. А из-за того, что инфаркт на верхушке, он раздражает диафрагму, и болит живот, а не как положено, за грудиной. Ой, бабушка, попала ты.

Катетер, как по маслу, вошёл в вену. Аспирин, клопидогрел, метопролол…

– Моя хорошая, это надо разжевать! – горсть таблеток аккуратно положил в рот.

– Да как же ражжувать-то? У меня ж жубов-то нету! – прошамкала бабушка.

– Вы уж постарайтесь, – ответил я, набирая в шприц гепарин.

Таня улетела в машину за кислородом, наркотиками и мягкими носилками, набирая по пути диспетчеров, чтобы те пригнали к нам бригаду реанимации.

Гепарин ушёл в вену, а я прилип к кардиографу, стараясь уловить малейшие изменения. Пока что ухудшений не было. Но тут бабушка постаралась встать.

– Лежите! – рявкнул я. Она послушно легла, не ожидая от меня такого тона.

– А что с мамой? Что происходит? – очнулась внезапно дочь, находящаяся все это время в какой-то прострации и молча наблюдавшая за действиями медиков. – Она умирает? – ляпнула и сама себе закрыла рот. Глаза её потихоньку начали отекать и краснеть. Дочка была на грани истерики.

– Нет причины бояться смерти, – неожиданно внятно выдала бабушка, вытирая со лба пот. Электрод с её руки слетел. – Я уже достаточно пожила. Вот, девяносто лет встретила. А меня Толя ждёт… Давно ждёт… – голос бабушки становился слабее. Теперь пот прошиб уже меня.

Я старался быстро заполнить сопроводительный лист, отвечая на вопросы дочери и успокаивая бабушку:

– У вас инфаркт. Сейчас приедет ещё одна бригада, заберёт вас. И не говорите глупости. Рано ещё вам… – я споткнулся на слове «умирать» и поменял его на более нейтральное, – встречаться с мужем.

Бабушка лишь слабо махнула кистью.

Где Таня? Ещё не хватало, чтобы произошла остановка сердца прямо здесь, пока я один. Хотя бы катетер стоит. Достану-ка я на всякий случай адреналин из сумки…

– Как вы тут? Держитесь? – В этот момент, пыхтя, вошла Таня с сумкой кислорода. Я дёрнул головой в знак согласия и быстро развернул канюли. Тишину в комнате нарушило тихое шипение поступающего воздуха. Пульсоксиметр перестал пищать и показал рост содержания кислорода. Девяносто, девяносто два, девяносто пять. Началось утомительное ожидание бригады спецов. Мы сделали всё, что было в наших силах. Везти её самим опасно – у нас недостаточно оборудования, чтобы провести весь комплекс реанимационных мероприятий, если произойдёт остановка сердца в машине. Мы её могли потерять, не довезя до больницы. Чтобы скоротать время, я померил давление и снял ещё две пленки для спецов. К счастью, давление она держала на уровне ста двадцати и была стабильна.

Спецы примчались очень быстро, через десять минут. Комната сразу наполнилась людьми так, что дочери, едва сдерживающейся от того, чтобы не расплакаться, пришлось выйти – места не было совсем.

– Так, что у вас тут? – поинтересовался седоволосый врач-реаниматолог, забирая у меня из рук плёнку.

Таня коротко рассказала, что случилось и что мы сделали. С фельдшером и медбратом мы передпоключили бабушку на другой баллон кислорода и аккуратно уложили на мягкие носилки, уже готовые к перемещению в машину реанимации…

– Скажи, пожалуйста, у тебя всегда вот такие вызовы? – задал я вопрос Тане, делая глоток чая в столовой.

После инфаркта была пневмония, стеноз гортани у ребёнка, гипертонический криз, ещё пара больных животов, и вот наконец мы ужинаем на станции.