Дмитрий Болтунов – Скорая. За кулисами жизни и смерти (страница 8)

– Нет, – отрезала она, закрывая папку с документами.

– Но я же болен!

Юноша картинно закатил глаза. Меня, как бывшего преподавателя актерского мастерства, чей ученик сейчас солист Большого театра, – с одной стороны, изрядно позабавила эта бездарно разыгранная сценка, с другой, заставила в ответ закатить глаза и увидеть затылок. Это было настолько бездарное шоу, что даже в местечковом театре «Красный лапоть» эта звезда с треском бы провалилась. Пора было заканчивать трагикомедию, пока Алевтина Александровна не устроила ему реальный повод съездить в больницу. Возможно, в один конец.

Воскресение, вечер. Очень напрашивался вывод, что кому-то просто очень не хочется завтра на работу или на учебу, – чем он там занимает? – и, вот, пришла поистине гениальная мысль вызвать скорую помощь. Авось, прокатит. Нет, не прокатит!

– Болен – это когда температура выше тридцати восьми и пяти, вы задыхаетесь и жить не можете без кислорода, – встрял я в разговор. – А у вас даже температуры нет!

Повышенной считается температура, вопреки общественному мнению, – это температура выше тридцати семи и четырех. Сбивать же ее рекомендуется только если она выше тридцати восьми и пяти.

– Но как же… – парень отчаянно пытался протестовать, но доктор даже рта не позволила ему открыть.

Лицо Алевтины Александровны потемнело от накатывающего гнева. Такой я ее не видел. Даже мое, поистине ангельское терпение, выработанное годами работы с подростками, показало дно. Во всех отношениях. Фактически, – это ложный вызов, который по закону оплачивается штрафом в бешенные полторы тысячи рублей, но… Но по факту этот закон не работает. Чтобы выписать штраф, виновник должен своей рукой написать, что он преднамеренно сделал ложный вызов. Разумеется, никто такое писать не будет. Вот и существует закон, который невозможно применить на практике. Эх, в таких ситуациях, я очень жалею, что у нас правила не как в Европе. Там за такое… Эх, мечты, мечты.

– И справку вы не дадите? – дрожащим голосом спросил юноша.

– Нет! – рявкнула она, не сдержав эмоции.

Врач, повышающий голос – это неэтично? Может быть непрофессионально? Да плевать! Этот малолетний кретин ломает комедию, в то время, как у нас на станции висит десяток вызовов на ожидании, среди которых могут быть реально тяжелые случаи! Даже если там и нет тяжелых – это не отменяет того, что сотрудники бесцельно катаются от подъезда к подъезду, тратят свое и чужое время, чтобы вытирать сопельки вот таким… Товарищам, не отличающимся умом и сообразительностью.

– А я ещё ударился головой и потерял сознание! – внезапно сменил тему пациент.

– Где? Когда? – устало спросила Алевтина Александровна.

Я уже успел закрыть сумку и направиться к двери, как врач жестом остановила меня. Мне оставалось только прислониться к косяку двери и всем своим видом выражать немой скепсис.

– Вчера. В метро.

– Вот вчера и надо было вызывать скорую. А сейчас – в поликлинику.

– Но…

– Сегодня воскресение? – задал я вопрос, глядя ему в глаза. Тот дернулся в знак согласия. – Ну вот и чудесно. Сегодня готовьтесь к зачёту, завтра его сдавайте, и все будут счастливы. До свидания!

Мы вышли, оставив страдать Андрея Андреевича накануне сессии.

Уже стоя на лестнице, я притормозил.

– Дима? – Алевтина Александровна тоже остановилась.

– Погодите. Я на две минуты, – оставив доктора стоять на лестнице, я вернулся в квартиру.

Андрей сидел на диване и с кем-то переписывался, ожесточённо долбя по экрану. Услышав шорох комбинезона, он поднял голову и зло спросил:

– Что надо?

– Задать вопрос, – ответил я, снимая с головы очки и капюшон, – а что вы сказали диспетчерам?

Андрей ухмыльнулся:

– Не твоё дело.

– Ну во-первых, мы не переходили на “ты”, а во-вторых, всё-таки, что вы сказали?

– Что у меня температура тридцать девять, – зло бросил парень. – И чо?

– А-а-а… – протянул я. – Да в общем-то, “ни чо”. Поздравляю с первым трупом.

Андрей с недоумением посмотрел на меня.

– Ну, пока мы были на ваших тридцати девяти, мы не успели к бабушке. Умерла от инфаркта.

Андрей побледнел и начал хватать ртом воздух, явно подбирая слова.

– Да ничего не говорите. Всего хорошего.

Я вышел из квартиры, оставив Андрея наедине со своими мыслями. Жестоко? Возможно. Но это же невыносимо.

– Снова температура?

Я с трудом удержался от разочарованного стона. Это был уже девятый ковид подряд и половина первого ночи. Снова переодеваться. «Ну и что ты ноешь? – мерзкий внутренний голос дал о себе знать. – Больницу забыл? Тебе напомнить? Целые сутки в скафандре. И ничего. А твои коллеги, от которых ты трусливо сбежал, до сих пор в них ходят. Так что, собрался и марш работать!». «Напомнить, почему мне пришлось пить антидепрессанты? – огрызнулся я. – Или…». Внутренний голос не успокаивался: «Или напомнить тебе, что совсем по другой причине обратился к психотерапевту? Комбезы не входили в число причин. В общем, хватит спорить, иди одеваться». Сколько не канючь, а внутренний голос был прав.

Нас ждала бабушка девяноста лет. При взгляде на неё, я бы дал ей лет семьдесят, но точно не девяносто. Полностью при параде: макияж, укладка, аккуратная, чистая и выглаженная домашняя пижама.

– Что у вас случилось? – спросила Алевтина Александровна.

– У мамы… – начал отвечать пожилой сын.

– Роман! – с характерной грассирующей «р» жестко осадила сына мать и продолжила степенно, с чувством собственного достоинства: – я сама способна рассказать, что со мной произошло.

– Да, мама, – сыночка опустил голову и сделал шаг назад.

– Вот и чудно, – женщина протянула свои разложенные по файликам документы.

Я успел увидеть в страховом полисе данные. «Роза Ааровна. Все ясно».

– Заболела вчера в восемь часов вечера. Во время вечернего чая я почувствовала озноб и решила померить температуру вот этим ртутным градусником, – она показала на термометр. – Он показал тридцать восемь и шесть. Я выпила таблетку парацетамола и перемерила через полтора часа. Сначала температура снизилась до тридцати семи и двух, но ночью, в четыре часа, снова поднялась до тридцати девяти и пяти. Я снова приняла таблетку парацетамола и стала ждать утра, чтобы вызвать участкового врача.

Роза Ааровна поправила выбившийся из тугой прически непослушный локон и продолжила дотошно рассказывать каждое своё действие в течении дня. Терапевт до неё так и не дошла: написала по WhatsApp, не послушала и вообще, назначила лечение, не зная, от чего лечит. Самая высокая температура была утром, в течении дня выше тридцати девяти не поднималась, а вот вечером, в шесть часов, она почувствовала, что стала хуже дышать. Стало тяжело дойти до туалета и вернуться обратно. Тогда она решила больше не откладывать и вызвала скорую. Очень круто, когда человек способен чётко и по делу рассказать о том, что его беспокоит. Поймав мой взгляд, в котором читалось удивление и восхищение, она прокомментировала:

– Я – инженер. В прошлом проектировала мосты и туннели. Поэтому привыкла к чёткости и структурности.

На ЭКГ у Розы Аароновны была небольшая блокада, возникшая после давнего инфаркта. А вот пульсоксиметр показал плохие показатели – содержание кислорода в крови у женщины было низким – восемьдесят семь. Это означает, что ей нужно срочно госпитализировать и подключать к кислороду. Роза Ааровна сначала наотрез отказалась ехать в больницу – как же так? Там же сплошной коронавирус! Но долго уговаривать не пришлось – аргумент, что она нужна сыну живая и здоровая, подействовал, и через пятнадцать минут мы уже мчались в город. Где встали в очередь…

Перед нами было десять машин. Это означало, что встали мы надолго… Возможно на всю ночь. А кислорода у нас было всего три с половиной баллона, которые оставила нам Оля. Точнее, уже три. Половину баллона Роза Аароновна использовала, пока мы мчались по трассе до городской больницы. Этих баллонов максимум хватило бы на три с половиной часа. Эх, будем дожимать, как можно. Алевтина Александровна ушла в больницу мониторить ситуацию, а я остался с пациенткой.

Время тянулось просто невозможно долго. Было жарко сидеть в костюме: печка работала, а выключить её нельзя. Очки постоянно запотевали, руки в печатках потели, вода начинала плескаться и там, и там. Если вылить её из очков было ещё реально, то из перчаток уже нет. Поло и штаны тоже промокли насквозь. Ноги в ботинках горели, и мне заранее было страшно их снимать в раздевалке. Похоже, впереди нас ждали незабываемые часы ожидания.

Дверь с грохотом отъехала, и одновременно с этим раздался измененный противогазом голос, принадлежавший какому-то андрогинному существу в белом костюме:

– Заводите пациен… – голос оборвался.

Я открыл глаза и непонимающе посмотрел в сторону, куда смотрел медбрат. Или медсестра? Роза Аароновна лежала, тихо шумел кислород в канюлях. Но женщина не двигалась. «Спит?», – я тронул пациентку, но та не шевельнулась. Меня как электричеством ударило. Рука метнулась к сонной артерии. Пульса не было. Теперь пот по спине потёк вовсе не потому, что было жарко.

– Твою мать! – шепнул я себе под нос.

– Она не дышит? – раздался голос медбрата. Все-таки, похоже, это был он.

– Похоже нет, – испуганно ответил я.

Андрогин нецензурно выругался и убежал в больницу, видимо, звать на помощь. Я ещё раз убедился, что пульса нет, расстегнул пальто женщины, разрывая пуговицы, приложив усилия, разорвал цветастую рубашку из тонкой материи и майку. Одновременно с этим ногой я ударил по стенке, за которой сидел водитель и рявкнул: