Дмитрий Болтунов – Скорая. За кулисами жизни и смерти (страница 4)

– Дима, что с тобой? – она улыбалась.

Вот только мне было не смешно. У меня болел каждый сустав, каждая клеточка тела, да и отёк не добавлял хорошего самочувствия. Поймав мой взгляд, Настя усмехнулась.

– Ладно, ладно, не испепеляй меня. Скоро врач придет – на нём будешь практиковать взгляд василиска.

В ответ я только откинулся на подушку и закрыл глаза. Я почувствовал, как игла кольнула кожу, и тихий шелест крови в пробирке унёс меня в объятия Морфея.

Нормального разговора с доктором не получилось.

– А вы всегда так выглядели? – поинтересовался он, ощупывая мне лицо. Поскольку говорить было тяжело, я просто показал свою недавнюю фотографию. – И правда, отёк. Хм. Любопытно. Вам надо поставить ещё одну капельницу.

На моё немое удивление врач лишь пожал плечами и пояснил:

– Калий и магний нужны для скорейшего восстановления и поддержания сердца.

Нет, я понимаю, что у кардиохирурга[2] только одно на уме, но…

– Вы уверены? – я не удержался от яда в голосе. – Вас правда не смущает вот это? – я руками обозначил контур лица.

– На электролиты не может быть аллергической реакции.

Мои брови удивленно поползли вверх. «Ну конечно. Не может», – я чувствовал, как начинаю закипать. А с чего меня так разнесло?

Разумеется, после повторной капельницы отёк не уменьшился, а стал ровно в два раза больше. Единственное, что мне оставалось делать – жаловаться своим учителям из колледжа. Я был удивлён, когда со мной связались, поинтересовались состоянием и предложили помощь.

«Заберите меня отсюда!», – чуть было не ляпнул я, но сам понимал, что это было невозможно. Оставалось ждать, чем закончатся «эксперименты». Но такая поддержка со стороны колледжа знатно подняла боевой дух и не дала окончательно утонуть в самосожалении и унынии.

Как выяснилось позднее, на гормоны у меня тоже оказалась аллергия. И на адреналин. В общем, в случае чего, оказание реанимационных мероприятий меня скорее убьёт, чем поможет.

Дни тянулись за днями. Врач пытался вылечить меня от отёка Квинке. Я смотрел сериалы, рисовал, разговаривал по телефону с учителями и близкими и ждал выписки домой. Все при деле. Кто же знал, что всё самое интересное начнётся, когда я буду дома?

А дома меня ждала не только жена и уют, но и синуситы. Гной лился разве что не из ушей. Иногда казалось, что мозг расплавился и тоже превратился в гной. Голова раскалывалась, координация ушла в закат, антибиотики лились рекой. Шесть долгих недель я сражался с миграцией гноя и соплей внутри головы. Я, честно говоря, до сих пор не знаю: отсутствие обоняния – это последствия короны или синусита.

***

– Ну вот как-то так, – закончил я, натягивая комбинезон.

– Не повезло, – пробормотала Кристина. – Меня пронесло. Не болела.

Мы ещё не знали, что впереди нас ждёт шестичасовая очередь в больницу с пациентом с очень низкой сатурацией…

Глава 3. Гипертонический криз

– Тринадцатая бригада у Семашко, свободна.

– Сейчас, подождите, – сонно ответила диспетчер. Повисла небольшая пауза.

– Езжайте домой[3].

Настроение приподнялось: даже странно, время – два часа ночи, а нас уже домой отпускают.

– Хотя нет, – уже бодрее поправилась диспетчер. Настроение снова легло. – Аритмия.

– Внезапно. Р – разнообразие, – сегодня мы весь день ездили по «поднявшимся давлениям». Чего только не было!

Что только не маскировалось под «высоким давлением»: несколько инсультов, инфаркт, тромбоэмболия лёгочной артерии… На самом деле давление оказалось причиной всего двух или трёх вызовов.

– Мы тоже умеем удивлять, – устало отозвалась диспетчер, – записывайте адрес.

Дверь нам открыла весьма бойкая старушка с военной выправкой. Мне на секунду стало стыдно, что, будучи моложе её почти на век, я смахивал на знак вопроса. Но, честно говоря, я слишком устал, чтобы долго испытывать стыд по этому поводу.

–– Что беспокоит? – стандартный вопрос.

Я накинул электроды на сухонькое тело и начал снимать ЭКГ. Зелёные зубцы на экране, а затем на розовой ленте выдавали абсолютно нормальные комплексы. Ритмичные и возмутительно здоровые. Даже у меня таких нет.

– Ой, беспокоят меня волны. Знаете, они так накатывают, так накатывают, вот здесь в груди тесно становится! – бабуля, Алевтина Пална, скрестила руки на груди. – И вдохнуть поглубже хочется!

– Вы руками не двигайте! – кардиограф выдал на экране цунами и ещё долго приходил в себя после эффектного жеста Алевтины Палны.

– А, да, хорошо, – бабулька легла по стойке смирно.

– Одевайтесь. Давайте давление измерим, – на её худой руке манжета никак не хотела застёгиваться: крепления оказались слишком сильно разнесены, и пришлось проявить сноровку, чтобы закрепить манжету.

Привычно заработала груша тонометра, в ушах застучали молоточки сердечных тонов. А стрелка всё ползла и ползла вверх. Двести, двести десять, двести двадцать… Всё выше и выше. Сонливость уходила вместе с цифрами. Когда стрелка тонометра добралась до трёхсот, я невольно крякнул: больше качать было некуда – на циферблате не осталось цифр. А тоны были всё так же звучны и не думали исчезать. Давление восьмидесятичетырехлетней старушки было больше трёхсот. А она ходила, что-то рассказывала, проявляла бурную деятельность и не была похожа на страдающего гипертоника.

Может быть, это у меня галлюцинация? Или тонометр бесстыдно врёт? А может, я разучился измерять давление?

– Свет… – Я замялся. – Что-то меня глючит, можете сами измерить давление?

За что я люблю своего врача – она (во всяком случае, пока) не бесилась и не раздражалась от моих косяков. Потом ещё объяснит, почему не получилось или пошло не так.

Она молча взяла тонометр, поставила фонендоскоп и начала нагнетать воздух. Пока она измеряла, я решил собрать таблетки для снятия криза.

Капотен – двадцать пять миллиграмм, моксонидин – ноль два… На случай, если капотен не поможет. Так, что там ещё? Магнезия…

– Дима, на какой цифре у тебя начались галлюцинации?

– Хм. На трёхстах.

Света кивнула и вынула из ушей оливы фонендоскопа.

– Тогда у нас с тобой коллективные глюки. Давай попробуем с капотена… – Света на секунду задумалась. – Пятьдесят.

В течение часа мы перепробовали всё, что было в запасе. Но лучшим нашим результатом стало двести десять на сто десять. Алевтина Пална была бодра, весела и никаких признаков зашкаливающих цифр вовсе не демонстрировала.

– Вот, помню, когда к нам пришли немцы…

– Не сгибайте, пожалуйста, руку, – в ход пошла тяжёлая артиллерия. Если уж эбрантил её не возьмёт… Это было что-то немыслимое. Нам оставалось только ждать, а старушка тем временем делилась с нами своей историей.

– Да, да, конечно… Ну, когда немцы пришли – это случилось очень быстро, – они же нам все самолёты сразу разбомбили… Отца убили через два дня после начала войны. Он у меня лётчиком был. На бомбардировщике летал. Мама так говорила… И будущий муж, Коленька, – вот, видите фотографию, красивый какой, выправка какая! – тоже в авиации летал. Но на истребителе. Он у меня двенадцать самолётов сбил во время войны! Герой был.

А сын – капитан первого ранга! Только убили его. Как убили… Пираты где-то в Африке. Давно было, лет тридцать назад. А дочка у меня в Португалию переехала! Она у меня молодец! Работает… В этом… Как его… Документы выдает иммигрантам. Хорошо, говорит, в Португалии. Лиссабон красивый! Вот только климат тяжёлый: летом жара стоит, а зимой с Атлантики холод гонит, туманы всегда и промозгло. Думала перебраться к дочери, да куда уж там! Я с мужем в Азербайджане жила до самого распада Союза! Климат там волшебный…

А зимой сорок первого было холодно! Минус сорок один, как помню. Фрицы осенью пришли, с первыми холодными дождями. Нас они не трогали – не нужны мы им были. Они только евреев собрали да в роще расстреляли… Там камень сейчас стоит. Как напоминание. Страшно было. Ходили по домам, в каждый дом, каждую комнату осматривали. Долго так, со списками сверяли.

Помню, смотрит на меня, фриц, рукой махнул и дальше пошёл. Это я сейчас понимаю, чего смотрел. А тогда не понимала. Миновала меня роща. А вот соседей убили. Всех. Были у них дети, младшенькому год не исполнился. Тоже убили.

Страшно было, когда они прилетали. Летят, как рой ос – неба не видно. Даже жужжание похожее. Нас быстро в бомбоубежище воспитатели собирали. Сами всегда последними уходили. А в бомбоубежище лампочка тусклая. Как сейчас помню – всегда немного раскачивалась. И жили мы там по много часов: играли, занимались, мяч гоняли…

Помню, мама забрала меня из сада, а сестру из школы, пришли домой… Знаете, это сейчас стоят дома каменные, а раньше были только деревянные, деревенские. И у нас такой был. Пришли мы домой… А дома и нет. Яма только одна. Цветы стоят, раскачиваются. Флоксы. Розовые. А за ними яма. Все разбросано, раскидано… У нас на подоконнике чайник стоял. Эмалированный, жёлтый, а на нём цветы были яркие. Мама только крышку нашла…

Жили мы после этого в бараке. Зима холодная была. Голодная. Немцы за едой пришли, а наши продуктовую базу разграбили. Всё подчистую. Мама принесла тогда торт. Вафельный. Шоколадный. С мелкими орешками. Какой он был вкусный… Кипятком запивали – чая не было, сахара не было… Ничего не было. И вот начинаем есть этот торт… А запах у него какой! Сладкий-сладкий! А тут дверь распахивается, и входят фрицы. Двое. И запах с ними, горелого железа. Знаете, такой горький. Они пришли и забрали наш торт! Но один из фрицев, тот, что повыше, посмотрел на нас с сестрой и отрезал два небольших кусочка… Какие они были вкусные! А как мама плакала…