Дмитрий Болтунов – Скорая. За кулисами жизни и смерти (страница 2)

«Ну почему у нас нет балетных врачей?! Или хотя бы спортивных, разбирающихся в балетной специфике?!», – продолжил бушевать внутренний голос.

– Ты же понимаешь, что покой – это плохая идея?

В трубке повисла тишина, но я почувствовал, что парень кивнул.

– Хорошо. Тогда слушай…

Я рассказал Артёму, как восстанавливался сам. Меня реабилитировал отец, человек с ветеринарным образованием. Звучит дико. Но через две недели я уже мог полноценно заниматься и выходить на сцену.

А ещё это событие привнесло новизну в мою жизнь. В голове зародилась мысль, и я её думал. Долго. Я её отрицал. Говорил, что это невозможно. Я не справлюсь. Я слишком тупой и не смогу нести такую ответственность. А потом, когда уже начал чувствовать, что эта проклятая идея не даёт спать, я заключил с собой сделку.

Я пойду в медицину. Но не лечить людей. А помогать балетным восстанавливаться после травмы и, главное, не допускать таких глупых травм.

Я был уверен тогда и уверен сейчас – система обучения балетных детей устарела. Парадигма, что травмы нормальны, ошибочна.

Артём поломался не потому, что неудачно приземлился. Это произошло на уставшие ноги. Целый год ребёнка гоняли по конкурсам и соревнованиям, он брал золотые медали практически нон-стопом. А ещё бесконечные спектакли, концерты и дикие нагрузки помимо обучения – и организм просто не выдержал. Хотя сейчас я понимаю, что и это неосновная проблема. Нет культуры здоровья. Оно не ценится и выступает разменной монетой в угоду амбициям.

Артём успел частично восстановиться к экзаменам. Его взяли в Большой театр. Сейчас у него всё хорошо.

Но мысль, засевшая в голове, терзала меня до самого выпуска.

Я сидел в кабинете декана после защиты диплома и вполуха слушал утешения о том, что не удалось защититься, как ожидалось. Мне было всё равно.

– Елена Борисовна, мне безразличен этот диплом. Получил, и слава Богу. Верите, мне всё равно на Нину Васильевну и её друзей. О том, что так будет, стало понятно на третьем курсе, когда я высказался о её компетентности. Точнее, об отсутствии таковой. Тем более Андрей Александрович поставил мне неуд за диплом, но сам сказал, какие видео показывать на защите. Я вообще не планирую работать в этой сфере. Я буду поступать в медколледж на лечебное дело.

Повисла тишина.

– Дима, ты точно понимаешь, что делаешь? – декан была очень удивлена. – Ты же понимаешь, что это будет работа с наркоманами, бомжами и алкашами?

Было весьма необычно слышать от кандидата филологических наук такой сленг. Я не удержался от улыбки, но, честно говоря, об этом я как-то не подумал. Уверенности у меня чуть поубавилось.

– Конечно, понимаю, – не моргнув глазом ответил я. – Только я не планирую ездить на скорой помощи.

– А зачем тогда? – Елена Борисовна с интересом посмотрела на меня поверх очков.

– Потом как-нибудь расскажу. Когда всё получится.

Так я сделал шаг в новый для меня мир.

Мир медицины, бессонных ночей, анатомии, крови, больных людей, цинизма, чёрного юмора и иногда спасённых жизней.

– Дима, как тебя занесло в медицину?

– Д-а-а-а… Это длинная история.

И сразу в голове появляется образ балетного зала, темнота за окном, восемь часов утра на часах. И Артём стоит, упёршись руками в бока. Грудная клетка поднимается и опускается, создавая гипервентиляцию. Пот стекает по лицу и по шее, помогая избежать гипертермии и перегрева. А я стараюсь объяснить ему, как сыграть шизофренический бред с голосами в голове и галлюцинациями. Интересно, а сам хореограф понимал, какую болезнь заставлял играть первого танцора? Скорее всего, да. Очень уж натурально получилось. Хотя это мог быть и алкогольный делирий. Но про алкоголь в балете ничего не сказано. Так что…

А Артём молодец. Иногда я смотрю на записи, где он танцует сольные и даже ведущие партии в Большом театре.

Глава 1. Из Ада в Чистилище

– Кого я вижу! – Евгений Олегович с улыбкой откинулся на спинку кресла, перебирая пальцами по столу. Я молчал. – Ну чего стоишь? Присаживайся, – жестом он указал на стул. Я прошёл в кабинет и присел, доставая из рюкзака документы. – Это же ты полгода назад доказывал, что никогда, ни под каким видом не придёшь ко мне работать?

Я дернул головой в знак согласия. Было ну очень стыдно и неудобно.

– Так получилось.

– Ну да, ну да, ковид, все дела, я всё понимаю. Даже Олимпийские игры отменили, – Евгений Олегович не мог упустить возможность подколоть меня. Собственно, на это были причины.

***

– Вы не понимаете! – я старался говорить спокойно, – мне правда не нужна скорая помощь! Поставьте мне три, и больше мы с вами не встретимся.

Руководитель учебной практики с усмешкой откинулся на стуле и скрестил руки.

– А потом мне будут рассказывать о фельдшере-убийце, а я буду краснеть? Хорошо придумали. Вы правда полагаете, что первый с таким запросом?

– Евгений Олегович, я не знаю, первый или нет, но я работаю хореографом в команде олимпийского резерва. Мне вообще вся эта медицина никуда не уперлась.

Евгений Олегович снова усмехнулся.

– Дима, нет, – он кивком подбородка указал на лежащий на столе лист бумаги, – записывайте себя в график, или я поставлю вас так, как удобно мне.

Внутри меня все клокотало от злости. Ну вот как можно не понимать, что мне это всё не нужно?! Почему надо быть таким упрямым бараном?

Я – артист балета, хореограф, работаю со спортсменами – со сборной города! – и мне придётся ездить за сорок километров от дома на какую-то идиотскую практику и развозить бомжей по больницам.

– Грёбаный… – я пытался сделать невозможное. Тренировки, дежурства в больнице и теперь ещё вот это. Как ни крути, но сном придётся пожертвовать. Семь дежурств в больнице, семь на скорой, и ещё минимум три тренировочных дня. Точнее, ночи. Так получилось, что тренировки начинались в восемь вечера и заканчивались в районе полуночи. А днём ещё индивидуальные занятия… Где-то в подсознании шевельнулась паническая мысль: «Я не вывезу». «У тебя нет вариантов», – возразил внутренний зануда. А я только вздохнул, оценив получившуюся рабочую химеру. Химера ехидно ухмыльнулась и переползла на рабочий стол руководителя практики.

– Вот график. Но я никогда не приду работать на скорую помощь! – довольно резко ответил я, выходя из кабинета.

Евгений Олегович только усмехнулся, ставя подпись на графике.

***

– В общем, вот тебе список анализов и документов. Придёшь, когда все соберёшь.

Список был весьма внушительным. Похоже, предстоял длинный и сложный квест по прохождению медицинской комиссии, сбору справок из наркологии, психиатрии и кучи других ведомств.

– Что, больница достала? – внезапно спрашивает Евгений Олегович. От этого вопроса нижнее веко у меня дёрнулось.

***

Месяц практики пролетел почти незаметно. Честно говоря, я думал, что будет хуже. Под конец моя гипертония расшалилась, но это же не так страшно, правда?

Но вот то, что началось дальше… А дальше начался сущий мрак.

Больницу, где я работал, перепрофилировали под болезнь-которую-нельзя-называть, и все мы немного ахнули. Я никогда не забуду забитые палаты. Это был момент, когда никто не знал, что делать, как лечить, помогать, ухаживать. Мы не понимали, с чем столкнулись и какую использовать стратегию. Мы были похожи на космонавтов в этих жутких костюмах.

Я помню, поступила бабушка восьмидесяти пяти лет. Худая-худая, казалось, что её привезли из прошлого, прямиком из Освенцима. На контакт не выходила, сама не шевелилась. Только стонала и выкрикивала бессмысленные фразы. Она была вся в пролежнях: пятки, икры, крестец, лопатки, локти, колени. И я впервые в жизни увидел пролежни на лице. Там они ещё не начали гнить, но уже появились. Честно говоря, меня это повергло в шок. Кормить бабушку приходилось жидким и практически насильно, поить тоже. Мы с медсестрами переворачивали её каждые два часа, чтобы хотя бы как-то облегчить состояние.

Когда я пришёл на смену через пару дней, пациентка уже была в сознании, сама ела, пила и разговаривала. И поведала свою историю…

Приехала к сыну в город из какой-то богом забытой деревни, чтобы полечить сердце. Сын её принял, забрал пенсию, пообещал всё устроить и исчез из поля зрения на несколько дней. А мать ждёт сына: денег нет, куда пойти в чужом городе не знает, куда обращаться – тоже. Сын вернулся домой через четыре дня, пьяный, без денег и сильно злой. Он толкнул мать, та упала и сломала шейку бедра. Скорая отвезла в ближайшую больницу, где бабушка поймала ковид и попала к нам. Выхаживали, как могли – пролежни начали затягиваться, она была в сознании, даже двигаться пыталась. Но… всё равно умерла. Обширное поражение лёгких, ослабленный организм…

Или мужчина, сорок три года. Умер, вроде завели, но в реанимации скончался. Женщина с анемией. Женщина с бронхиальной астмой. Молодой парень. Просто сгорел… Многих уже начинаю забывать. А кого-то ещё помню. Да и то, я практически всю первую волну сам пролежал с ковидом – тот самый мужчина сорока трёх лет одарил.

Вторая волна была намного злее. Я её почти не помню – целый месяц прошёл как в тумане. Помню нескончаемый круговорот: утром разнести еду, покормить, отвезти на КТ, сделать гепарины, инсулины, разнести обед, накормить, проверить кислород, начать проверять истории, снова гепарины, капельницы, инсулины, раздать ужин, накормить, капельницы, набрать капельницы на вечер, сделать гепарины, истории, провести исследование жизненных показателей, капельницы, гепарины, помыть и поменять памперсы лежачим (хорошо, если есть санитары), проверить назначения анализов, собрать пробирки, распечатать назначения и готовые результаты, сделать обезболивание, кому требуется… Заканчиваешь – уже почти два часа. С вечера готовишься к утренним капельницам и назначениям. В четыре начинаешь набирать, в пять ставить капельницы, в семь проводить исследования, снова истории… А ведь ты ещё в костюме, и пациенты разные: хамят, грубят, без сознания, в деменции… А ещё они умирают. Конвейер.