Дмитрий Баскаков – Маг и нимфа, или неправильное фэнтези (страница 77)
— Я не мешаю? — с беспокойством осведомился упырь.
— Нет-нет, я слушаю, — поспешил сказать я. — Ты сам-то как? Уже взяли?
— Взяли, — с готовностью кивнул Креозот. — На той неделе начинаю работать. Обещали меня оживить, так-то вот.
— Хорошо.
Вампир немигающим взглядом следил за моими манипуляциями. Потом его прорвало:
— Знаешь, Максим, спасибо тебе большое! Я, наверное, правда погорячился, когда эту роль выбирал. Не по мне такие вот посвящения. Я лучше начну с чего-нибудь поспокойнее, а потом, если станет скучно...
— С нами не заскучаешь, — заметил я мрачно.
— Ну да, ну да... — Василий покачал головой. — Извини, что не помог тебе найти ту девушку...
— Василиса помогла, — отмахнулся я. — Она теперь в Префектуре, стала атташе по каким-то там связям... Завтра её убьют.
— Убьют?
— Да, не бери в голову... Не её одну. Тебе-то как у нас, нравится?
Креозот наморщил лоб:
— В целом — да. Китежград, конечно, не Сивелькирия: городок маленький, и возможностей в нём тоже мало. Сектор, если признаться, тоже не мой, так что оставаться здесь насовсем я не собираюсь, но на первое время...
— Вась, знаешь, как сдают экзамен на эльфа? — спросил я.
— А? — Василий посмотрел на меня удивлённо. — Извини — нет, не слышал... Как?
— Ты уже не прошёл, — улыбнулся я. — Три раза за одну фразу: ты извинился, признал, что чего-то не знаешь, и предположил, будто я могу знать больше, чем ты.
Вампир посмотрел на меня озадаченно.
— А теперь, если бы ты позволил... У меня ещё куча вещей, скоро вечер, и...
— Да-да, разумеется, — Василий мгновенно оказался у самой двери. — Извини, если помешал, просто боялся, уже не увидимся, поэтому, если... Спасибо, и...
Не договорив, он скрылся в коридоре.
Я закрыл за ним дверь и повернул ключ на два оборота. Затем я взял со стола капсулу — она была гладкой и очень твёрдой на ощупь. Я положил её на язык. Выйдя на середину комнаты, я встал на колени, обратившись лицом в сторону фэнтези-сектора, и мысленно воззвал к Фериссии. Я понятия не имел, что и как следует говорить, и поэтому просто попросил Хозяйку лесов соединить меня с её жрицей в посмертии. Нота была не самой радостной, но тут уж поделать было нечего — я осторожным движением поместил горошину между зубов, закрыл глаза, вздохнул и сжал челюсти.
***
Говорят, в момент смерти перед мысленным взором человека проносится вся его жизнь. Это верно постольку, поскольку каждый из нас озабочен преимущественно своей персоной: память, обычно выдающая лишь клочки информации, имеющие какое-либо отношение к происходящему, в момент максимально острых переживаний сдаётся и выплёскивает в сознание все воспоминания сразу. По крайней мере, это кажется мне логичным.
Принимая яд, я, впрочем, думал вовсе не о себе. Повлияло ли на результат только это, или лесная богиня услышала мои молитвы и решила проявить чувство юмора, а может, это сама Димеона вложила в ту капсулу чуть больше любви и магии, чем я думал сначала, но только в тот миг, когда по моему скорчившемуся телу прошла последняя судорога, я отчётливо вспомнил всю жизнь... Всю жизнь Димеоны.
Сначала воспоминания были обрывочными — вспышки выхватывали отдельные сцены, которые угасали прежде, чем я успевал что-либо понять. То вокруг были дети, игравшие на лужайке, то кто-то из взрослых нёс меня на плечах, увлечённо о чём-то рассказывая, то с цветка на меня смотрела бабочка такой пёстрой расцветки, какой я прежде не видел.
Потом был странный чёрно-белый период, когда в груди билось чувство невосполнимой утраты, а мир был чужим и холодным, но это продлилось недолго — чужие тёплые руки обняли меня, и красивая молодая женщина что-то мне пела, и утешала, и говорила, что всегда теперь будет моей мамой. В силу возраста мне трудно было понять происходящее, но боль постепенно ушла, а мир снова наполнился красками.
Чем дальше шла кинолента, тем более связными делались воспоминания. Вот мы с Мелиссой — впервые увидев женщину в зелёном, я уже знал, кто она такая, — идём по поляне, собирая лесные ягоды, и она хвалит меня, когда я нахожу что-то среди листиков, и гладит меня по голове, и много рассказывает, и иногда принимается петь, и тогда всё во мне замирает от восторга и умиления, и хочется плакать от счастья, и хочется, чтобы так продолжалось всегда... А вот Мелисса, уже в церемониальном наряде, говорит с членами нашей общины. Я стою рядом — мне позволили стоять рядом, и надели венок, и разрешили смотреть и слушать всё, что здесь говорится, и от всего этого сердце захлёбывается восторгом — а Мелисса рассказывает о богатых дарах, что принесёт нам Фериссия, и о том, как житьё наше прославляет Её, и о том, сколь щедры и обширны земли Её, и о том, как прекрасен мир, сотворённый с любовью, и ещё о многом другом, и, слушая её, веришь каждому её слову, и ощущаешь радость от осознания того, что солнце будет светить нам всегда, а птицы будут петь, и каждый год будут цвести цветы и зреть ягоды, и осень будет сменяться весною, а лето — зимою, и что всем нам разрешено вновь и вновь прикасаться к тому, что сотворено мудростью Хозяйки лесов, ходить путями Её, со-творить с Нею и жить в гармонии со всем сущим. На лицах сестёр и братьев застыло благоговейное выражение: казалось, все слышали в этих словах то же, что и я. От этого на душе делалось ещё радостнее и хотелось плакать от счастья, кричать и петь, но больше всего хотелось, чтобы и эта минута никогда не кончалась, и голос жрицы звучал вечно...
Я смотрел это кино с замиранием сердца. Кое-что из увиденного я уже знал от самой Димеоны, а что-то, напротив, казалось мне настолько интимным, что делалось неудобно. Передо мной проносились месяцы, годы. Жизнь, удивительно яркая в своей простоте, удивительно полная красками и переживаниями, ошеломила меня, захватила, полностью завладела моим сознанием. Вот я иду за водой — разумеется, в этом не было бы ничего необычного, если б мне только не дали почувствовать все эти запахи, краски и звуки, ощутить дыхание леса и само пространство вокруг, не влили бы в мою голову знание обо всём, что вокруг происходит, о том, в какой чудесной гармонии живёт вся природа и как поэтому важно сохранить её и приумножить. А вот я помогаю Мелиссе по храму: у жрецов удивительно много работы, ведь у каждого в общине своя жизнь, и все просят совета, и помощи, и слова Фериссии, и мы никому не отказываем, мы делаем всё, что в наших силах, чтобы восславить Её, мы встаём до зари и ложимся глубоко затемно, усталые, выжатые, но счастливые, ибо знаем, что завтра придёт ещё день, полный хлопот, и, если мы сможем сделать его хоть чуточку лучше, Фериссия вознаградит нас с лихвой. Она и так бережёт нас, посылая нам силы, помогая минутою трудной, и мы легко можем чувствовать над собою Её присутствие. Иногда, перед сном, Мелисса рассказывала для меня лично — она и днём никогда не упускала возможности научить меня чему-либо, но ночью к этим рассказам добавлялось особое волшебство, и мне оставалось лишь жадно внимать каждому слову, ловить каждый звук и надеяться в глубине души, что и я когда-нибудь смогу рассказать людям что-либо подобное.
В хронике жизни нимфы было всё: падения и взлёты, сомнения, обиды, печали и радости. Мне было позволено заглянуть в жизнь Мелиссы, узнать секреты сестёр, запомнить в лицо каждого деревенского жителя и поверить, что все они — прекрасные люди, и что только для них сотворён этот мир, и что всем им помогает Фериссия, наполняющая каждый наш день светом и радостью. Про жизнь самой Димеоны можно было и не говорить: мне разрешили увидеть все её увлечения, страхи, надежды и переживания, подружиться с её немногочисленными друзьями и даже пережить её первую любовь — увы, несчастную: приглянувшийся друидке парень был заметно старше, да и в подругах его давно ходила одна из сестёр, так что если он и чувствовал на себе внимание юной жрицы, то ничем не захотел этого показать. Была там и свадьба: мне довелось выдержать церемонию, выполнив всё, что от меня требовалось, несмотря на разрывавшееся в груди сердечко, чтобы потом, когда вся деревня удалилась на пиршество, предаться горючим слезам. Мелисса, улизнувшая с праздника вслед за мной, нашла меня в тайном месте, и жалела, и утешала, и говорила, что давно уже обо всём знает, и хвалила за то, как здорово я держалась, и рассказывала, что я обязательно отыщу своё счастье, и призывала не плакать, пока я, уткнувшись ей в грудь, едва могла найти в себе силы, чтобы жить дальше.
Следующий год выдался неудачным: холода пришли слишком рано, и община не успела заготовить запасы на зиму. Люди растягивали их как могли, но в конце концов стало ясно, что до весны не дожить. Посланцы, отправившиеся за помощью в деревню диких людей, вернулись ни с чем: крестьяне, из-за холодов потерявшие часть урожая, не горели желанием делиться немногим оставшимся. Наконец, скрепя сердце, Мелисса послала в лес охотников. На мясе община худо-бедно дожила до весны, однако холода затянулись, а природа и не думала просыпаться. «Мы были прокляты Фериссией за отступление от Закона! — шептались по углам напуганные люди. — Жрица должна за это ответить!»
В ответ на это Храм распечатал все свои запасы, открыв двери для каждого. Подобного праздника община не видела много лет: пир был горой, рекой лились хмельные напитки. Друиды ели, пили и славили Фериссию, а Мелисса, обычно резко высказывавшаяся против пьянства, в этот раз проследила, чтобы трезвым не остался никто. На следующий день пришло солнце, и снег начал таять, а ещё через день к поселению прибыл обоз с зерном из соседней деревни: дикари всё же решили выдать лесным жителям долг, который те с лихвой выплатили за три сезона. «Ты знала, что так будет?» — спрашивала озадаченная Димеона, но Мелисса, превратившаяся к тому времени в бледное привидение, лишь сдавленно улыбалась в ответ.