Дмитрий Баскаков – Маг и нимфа, или неправильное фэнтези (страница 78)

Шрифт

Прошла ещё пара лет, сердечные раны зарубцевались, да и служение Фериссии занимало теперь уже всё время, так что на молодых почитателей, наконец обозначившихся в деревне, у меня редко находилась минутка. Я наконец-то взрослела, да и Мелисса обогатилась годами: руки её огрубели от постоянной работы, лицо тронули первые морщины, но душою она по-прежнему оставалась прекраснее всех, кого я знала.

Потом случилось Событие — я сразу понял, что это оно, хотя воспоминания здесь и были такими же бессвязными, как все прежние попытки Димеоны поведать о нём. Вот, пробудившись от медитации, я слышу отдалённые крики... А вот, со всех ног прибежавши в деревню, вижу дома все в огне, и воющих женщин, и мёртвых мужчин, и смеющихся чужаков с ножами и луками. Моё появление для них — неожиданность, так что, услышав голос Мелиссы, я успеваю добраться до Храма прежде, чем меня схватят. Картина ужасна: храм разорён, святыни втоптаны в грязь, трое варваров держат Мелиссу, а четвёртый, злобно смеясь, кинжалом вскрывает на ней платье, словно бы случайно оставляя глубокие, до рёбер, царапины. Времени на размышление нет — ни о чём не задумываясь, я бросаюсь на чужаков, не чувствуя боли, не чувствуя ран, не замечая, как меня отбрасывают в сторону — я поднимаюсь и бросаюсь на них снова и снова. Мои глаза застилает кровавый туман, кажется, я убиваю кого-то, хотя и не успеваю понять, как именно. Я куда-то бегу, с кем-то дерусь, ветви хлещут меня по лицу, рядом кто-то кричит, я рычу в ответ... Наконец, силы окончательно покидают меня и я проваливаюсь в небытие.

Когда я прихожу в себя, вокруг лес, на моих руках следы крови, а прямо передо мной лежит мёртвый чужак. Очистив сердце молитвой, я с трудом нахожу путь домой. В деревне — пустота и уныние: после похорон выжившие большинством голосов решают идти дальше в лес, а оставшимся без кормильцев предстоят тяжёлые времена. Мелиссу я нахожу в храме — она ранена, но жива. Я падаю перед ней на колени, и во всём признаюсь, и рассказываю, и плачу, и отдаю себя на её суд, умоляя или простить меня и просить о прощении Фериссию, или велеть мне, отступнице и еретичке, предать себя смерти. Жрица слушает, на губах её играет непонятная ещё мне улыбка. Наконец, когда я иссякаю и замираю в смиренном молчании, она кладёт руку мне на голову, и голос, ещё недавно такой глубокий и чувственный, а ныне — ледяной со стальными нотками, произносит эти страшные слова:

— Не вини себя, о, дитя, ибо ты всё сделала правильно: ты защитила свою деревню от диких людей — воистину, ты можешь собою гордиться!.. Ты истребила некоторых из них, и это наполнило моё сердце радостью — так давай же забудем печали, ибо теперь начинается новая эра — эра, в которую мы вернём Фериссии былое могущество и власть над миром!

Я слушаю эти слова, словно заворожённая, слушаю — и не слышу, не в силах понять ни их, ни того, что случилось с Мелиссой, и падаю опять на колени, и снова плачу, и прошу Мелиссу одуматься, вспомнить о том, что Фериссия есть любовь, но та хладнокровно и очень доходчиво объясняет мне, что раньше думала так же, но теперь поняла, как она заблуждалась, и что у жителей леса нет иного выхода, кроме как самим позаботиться о себе. Мне кажется, что я сплю, я пытаюсь кричать — но слова застревают у меня в горле. Я лишь смотрю в лицо наставницы, ставшее вдруг чужим, похожим на застывшую маску, смотрю и не верю. Так продолжается какое-то время: со мной говорят, я куда-то иду... Наконец, тьма смыкается надо мною.

За год, минувший с тех пор, в лесной жизни не произошло значительных изменений. Деревенька пришла в упадок, и, если бы не дары, которые приносили потянувшиеся к новой пророчице посланники от других общин, было бы совсем худо. Идея войны против диких людей всецело завладела сознанием Мелиссы — она уже не занималась ничем, кроме планов и проповедей, а остальное время проводила в уединении, в медитации. Димеона, на хрупкие плечи которой легли теперь все заботы по храму, справлялась со всем как могла, в ответ получая лишь ледяные улыбки и наставления, суть которых сводилась к тому, что она должна увидеть, наконец, жизнь в истинном свете.

Потом, когда пришло новое лето и война была делом решённым, Мелисса, раздосадованная упорством строптивой ученицы, отправила ту к диким людям, чтобы она могла воочию убедиться, насколько глубоко те погрязли в грехе. Димеона, впрочем, восприняла эту ношу с радостью: во-первых, жизнь бок о бок с Мелиссой становилась для неё уже нестерпимой, а во-вторых, в посещении диких земель она видела шанс всё исправить: если быстро научить всех диких людей ходить путями Фериссии, никакой войны не будет, а Мелисса, увидев это, опять станет доброй.

Дальнейшее мне было уже известно: и проповеди, и путешествие из города в город, и слёзы в подушку, и большой новый мир, а потом — возвращение в Сказку. Воспоминания заканчивались событиями в Префектуре — в коварстве эльфов девушка увидела лишь ещё одно подтверждение слов Мелиссы о греховности диких людей, после которого ей только и оставалось, что передать мне капсулу и ждать встречи в лучшем мире. Это решение было непростым, но одновременно оно принесло нимфе покой и завершённость, каких она не испытывала за всю свою жизнь: ничто в мире больше не имело для неё значения, и она с чистой совестью могла посвятить остаток дней тому, что считала правильным, — защите города-крепости от зарвавшегося эго Мелиссы.

Глава двадцать пятая, в которой Максим сидит на плече у Василисы

Я парил в пустоте. Вокруг не было ничего, лишь белый свет, лившийся со всех сторон сразу, заполнял всё пространство. Взгляду не на чем было остановиться — а вот белизна, напротив, жадно вглядывалась в меня. В ней что-то двигалось — сначала я почувствовал это кожей и лишь потом услышал тоненькие голоса:

— Кто это?

— Кто он?

— Он ведь не из наших...

— Он не наш...

— Не наш...

— Почему он здесь?

— Неужели богиня примет его?

— Кто он?

— Зачем он пришёл?

— Как он попал к нам?

— Не наш...

Ощущение было неприятным — я по-прежнему не мог видеть говоривших. Казалось, те порхают вокруг, совсем рядом. Тонкие мелодичные голоса вызывали ассоциации с феями или со звоном маленьких колокольчиков.

— Кто ты?

— Кто ты?..

— Я... Максим Коробейников, — сказал я и сам удивился, как нелепо это прозвучало. — То есть волшебник... То есть бывший волшебник... То есть маг диких людей, друг Димеоны, жрицы...

— Друг жрицы?

— Маг диких людей?

— Максим Коробейников?

— Друг нашей жрицы?

— Он знал нашу жрицу?

— Друг жрицы?

— Друг жрицы.

— Друг жрицы...

— Как ты попал сюда, о, маг диких людей? — спросил голос, выделявшийся среди прочих более глубоким, грудным тембром, и по тому, как почтительно смолкли все остальные, я понял, что на этот вопрос обязательно нужно ответить.

— Я умер, — просто сказал я.

— Он умер...

— Он умер.

— Он умер!.. — зазвенело вокруг.

— Этого недостаточно, — равнодушно сказал грудной голос. — Многие люди умирают внизу, но очень немногие попадают сюда.

— Я... — я собрался с мыслями. — Я молился Фериссии, а потом принял яд, который мне дала её жрица. Если ты... Если Она — это Ты, то... Вот...

На этот раз богиня молчала долго, так что мелодичные голоса, подхватившие мои слова, успели повторить каждую фразу по нескольку раз и умолкнуть:

— Яд?..

— Он принял яд!..

— Жрица Фериссии!..

— Она — это ты...

— Вот...

— Что ж, — наконец, сказал грудной голос. — Максим Коробейников, маг диких людей... Дай-ка мне рассмотреть тебя получше!

Окружавший меня белый свет — или, может, туман — стал рассеиваться. Я обнаружил, что парю в полуметре над обширной поляной, залитой солнцем. Здесь росли диковинные деревья и цветы, каких я прежде не видел. Существа, которых я про себя называл феями, оказались духами леса: эфемерные, лёгкие, имеющие неприкрытое сходство с растениями и животными, они сновали вокруг, восторженно лопоча.

Сама богиня оказалась совсем не такой, какой я её себе представлял: вместо грациозной и сильной лесной жительницы в бикини из листиков и ожерелье из звериных клыков моему взору предстала невысокая женщина в холщовой рубахе, с копной жёлтых волос, перехваченных лентой, с мягкими чертами лица и голубыми, по-матерински тёплыми глазами. Грубая ткань облегала её полные груди и округлый живот — я с удивлением понял, что она беремена. По воротнику сорочки бежала простая вышивка.

Хозяйка лесов глядела на меня с искренним интересом. Я вдруг понял, что гол. Меня охватило смущение, я дёрнулся, желая прикрыться, но таинственная сила, удерживавшая меня над землёй, не дала мне этого сделать. Богиня расхохоталась — смех её был весёлым.

— Вы такие забавные... Дикари, жители городов, — сказала она. — Вы так стыдитесь всего, что дала вам природа, даже собственных тел... Даже меня вы умудрились нарядить в эту тряпку!

Похоже, недоумение слишком отчётливо отразилось на моём лице, поскольку женщина вновь рассмеялась:

— Да, в деревнях меня почитают и как богиню плодородия тоже... Что ж, ладно.

Она сделала жест, и куст за её спиной поспешно изменил форму, превратившись в удобное плетёное кресло. Богиня опустилась прямо на трепещущие листочки и склонила голову на бок.

77 78 79 80 Вперед