Дмитрий Баскаков – Маг и нимфа, или неправильное фэнтези (страница 114)
— Одним словом, некоторые из наших жрецов находят такой поход оскорбительным для Тебя и не соответствующим Твоей воле, — закончила она сумбурно.
Помолчав, богиня спросила:
— Что ещё?
Мелисса вскинула левую руку, и стоявший на коленях позади неё Сай послушно заговорил:
— Ещё некоторые жрецы считают недостойным поведение верховной жрицы Мелиссы, которая на глазах у собратьев и у наших врагов умертвила двоих наших воинов, а потом приказала схватить вождя наших посёлков, назначив саму себя верховной правительницей. Мы считаем, что этим она бесчестит имя Фериссии, а посему не может дальше оставаться верховною жрицей.
Снова рябь прошла по воде. Тихий голос спросил:
— Это правда?
Мелисса склонилась ещё ниже.
— Да, Фериссия, — сказала она.
Помолчав, богиня бросила одно только слово:
— Интересно.
И снова смолкла. Настала пауза. Жрецы переглядывались, кивая друг другу на застывшую Мелиссу — та склонилась так низко, что лицом почти касалась жидкой грязи.
— Этот вождь, которого приказали схватить, — снова заговорила Фериссия, и голос её впервые с начала обряда прозвучал заинтересовано. — Он, наверное, был из тех, кто ополчился на брата?
Верховная жрица подняла голову.
— Воистину так, о, Фериссия! — подтвердила она. — Он отдал приказ убить жрецов, едва город диких людей будет взят. Что до братьев, мной убиенных, то это были лишь те, кому хватило бы подлости исполнить приказ, — вождь специально приставил их ко мне.
Полотно колыхалось, над болотом шелестел ветер.
— Ты уверена? — был вопрос.
Мелисса поднялась на локтях.
— Мать леса! Они — мой народ. Я жива, пока знаю их. Ты сама можешь прочесть это в их душах — сейчас они должны быть уже у Тебя.
Последовала долгая пауза.
— Они — не единственные, кто погиб, — меланхолично прошелестели опавшие листья.
— Мать леса! — верховная жрица вдруг выпрямилась — на неё замахали, но она лишь дёрнула плечом и продолжила говорить стоя. — Мать леса, у нас война против диких людей. На войне гибнут люди. Я не стану лицемерить и говорить, будто это нормально — это не нормально и никогда не будет нормально, но так происходит.
Она судорожно сглотнула — даже со спины было видно, как жадно она хватает ртом воздух.
— Но. — Это слово упало чугунной печатью. — Если не будет войны, дорогая Фериссия, если сейчас мы позволим загнать себя, словно диких зверей, извини, как охотники загоняют зверей, — позволим загнать, или же будем гнать себя сами, поскольку в лесах нынче стало небезопасно — у нас впереди будет лишь один выход — вернее, два выхода: либо нас загонят совсем и лесов не останется — тогда будет поздно уже что-то менять, с кем-либо объединяться, — либо мы отойдём куда раньше, чем это случится, одни в своём узком мирке, и никто не придёт к нам на выручку, когда наше лицо будет кровью, а дети станут рождаться мёртвыми. Я вовсе не разделяю идеи насилия, но этот жестокий мир, как бы мне ни хотелось обратного, выдвигает свои условия, и, если, чтобы выжить, приходится бить, то я буду бить, чтобы мой народ выживал. Я совсем не хочу, чтобы кто-либо умирал, я первой встану за то, чтоб мои люди жили и радовались. Но, если им на пути к жизни придётся пройти через боль, то я буду той, кто укажет им этот путь, потому что иного выбора у меня нет. Иногда, чтобы выжить, приходится убивать. Иногда, чтобы воскреснуть, приходится умирать. Иногда, чтобы добиться правды, приходится врать. Я понимаю, что принимаю на себя грех, но, если для того, чтобы мой народ ни в чём не нуждался, мне придётся согрешить — значит, быть посему. Это грустно, но это так. Жаль, — она оглянулась на Сая. — Жаль, что не все здесь это понимают. Это — то, с чем приходится жить. Если я достойна Твоей кары за грех — накажи же меня! Ты знаешь, что я была верной Тебе все эти годы, и я с радостью приму наказание, сколь бы тяжким оно ни оказалось, если Ты сочтёшь меня недостойной. Это — всё, что имею сказать. Я ни о чём не жалею и с чистым сердцем отдаюсь на Твой суд, о, Хозяйка лесов.
Выдав эту тираду, жрица, наконец, перевела дух и медленно опустилась опять на колени, словно гадая, есть ли ещё в этом смысл. Вечность молчала — даже ветер улёгся. Наконец, ткань Врат снова заколыхалась и тихий голос спросил:
— Это — то, в чём она обвиняется?
— Да, — сказал Сай, вздрогнув.
— Что ж, — глас Фериссии, казалось, стал громче, хотя судить об этом по трансляции было трудно. — Суть вашего спора ясна мне. Мне потребуется испытать... Ваши души, чтобы выяснить, кто же прав. Если прав юный жрец, то верховная жрица погибнет, и вы должны будете выбрать нового лидера ей на замену. Если права верховная жрица, мальчику будет отказано во служении, но я сохраню ему жизнь — это будет справедливо.
— Фериссия! — Димеона, на протяжении всей сцены стоявшая в стороне, вдруг сделала два робких шага вперёд. — Фериссия, дозволь мне... Сай, он... Могу я пойти вместо него?
Занавес колыхнулся.
— Кто это?
— Моя ученица, — сразу ответила верховная жрица, не дав лесной нимфе раскрыть рта. — Она первая настояла на том, чтобы провести ритуал и вызвать Тебя. Разумеется, вина за её дурное воспитание ложится целиком на меня, — добавила она быстро.
Димеона бросила на неё испепеляющий взгляд.
— ...Интересно, — глухо сказала богиня.
Нимфа сделала ещё один шаг:
— Ну, так что? Можно, я...
— Пойдёт юный жрец, — было всё, что сказала Фериссия. Платье и волосы Димеоны колыхнулись, как от сильного ветра, словно незримая длань упёрлась ей в грудь, не давая пройти.
Сай склонил голову.
— Я готов, — сказал он.
Мелисса развела руками:
— Я готова всегда.
— Хорошо.
Занавес колыхнулся и вдруг сам поплыл вверх, хотя верёвки, которыми он управлялся, безвольно свисали в трясину. В проёме тоже было болото — только, в отличие от окружающего пейзажа, оно было залито ярким солнечным светом. В нём было множество кочек, поросших зелёным и бурым мхом. Из воды поднимались рогозы, кусты и гнилые берёзы. По-над водой стелился туман.
— Верховная жрица, — прошелестел бесстрастный и тихий голос.
Мелисса сделала два шага вперёд и остановилась у самой границы миров. Оглянувшись через плечо, она обвела глазами собравшихся.
— Благодать Фериссии на всех нас, — сказала она, прежде чем прыгнуть на первую кочку.
Жрецы смотрели, как она удаляется — со второй кочки на третью, с четвёртой — на пятую... Внезапно занавес упал — а когда он снова поднялся, в болоте за ним никого уже не было.
— Теперь — жрец, — меланхолично сказала богиня.
Сай прощаться не стал — хотел что-то сказать, но потом только махнул рукой и пошёл, напрямую ступая через трясину. Занавес позволил недолго пронаблюдать за ним, потом ткань опустилась.
Наступило молчание. Жрецы переглядывались, но никто не решался заговорить, все лишь переминались с ноги на ногу да то и дело оглядывались с таким видом, будто смутно себе представляли, что им делать дальше. Беззвучно утекали минуты.
Наконец, спустя долгих четверть часа Саки, которому по всем признакам надлежало теперь оставаться за главного, прокашлялся и сказал:
— Если...
Сказал и осёкся — настолько резко прозвучал его голос. Покашлял ещё и продолжил:
— Если она вдруг не вернётся...
Димеона посмотрела на него — личико её было грустным.
— Она вернётся, — с тихой безнадежностью в голосе сказала она.
Саки кивнул:
— Почти наверняка, но если...
— Она вернётся, — чуть настойчивее повторила девушка. — Вы что, не поняли? Она опять играет по своим правилам. Всё время врёт и играет по своим правилам, Фериссия её подери!
Глава тридцать шестая, в которой свершается суд Фериссии
Занавесь откинулась в сторону, и из проёма шагнула рогатая фигура в доспехе. Сначала я было подумал, что это Мелисса, и даже успел подивиться её новому наряду, потом взглянул на столпившихся напротив портала друидов — и понял, что появившаяся женщина была выше любого из них, как минимум, вдвое. Ткань колыхнулась вторично, и над болотом повис надорванный крик верховной жрицы:
— Славьте Фериссию!
Произошло движение: один за другим люди падали ниц перед аватаром. Вышедшая из Врат вслед за богиней первосвященница опустилась на одно колено, демонстрируя одновременно и почтение к своей госпоже, и превосходство над остальными служителями. Повисла благоговейная пауза. Одна только Димеона по-прежнему стояла в стороне от основной группы, сложив руки на груди, и глядела на богиню с лёгким неудовольствием, закусив губу.
Маги впились глазами в когитограмму и сердито цокали языками. Оператор дал увеличение на Фериссию, позволяя рассмотреть её в деталях. Богиня была облачена в изящный узкий доспех, в котором кость сплелась с деревом. Рёбра и выпуклости брони блестели, точно полированные, а углубления оттенялись зелёным мохом. В руке Фериссия держала копьё с каменным наконечником, а на голове её красовался шлем из черепа, увенчанный широкими ветвистыми рогами.
Мелисса тоже приоделась — теперь на ней было церемониальное платье, напоминавшее то, что носила при нашем знакомстве Димеона, но менее открытое. Жёлтые глаза жрицы глядели нехорошо, с прищуром.