Дмитрий Аверков – Тайна семейства Изморовых (страница 2)

– Но вы даже не сможете себе представить, насколько коллекция бесценна для Изморовых, – произнес Филипп Игнатьевич после короткой паузы, видимо, подбирая подходящие слова и почему-то переходя на «вы». – Наше семейство, скажем так, сильно привязано к ней. Ну, вы понимаете, семейными реликвиями всегда дорожат. У людей так принято. Наша же коллекция особо почитаемая. Она давно уже стала неотъемлемой частью, которая формирует, так скажем, семейный дух. Люди привыкли верить, что реликвии обладают некой чудодейственной силой. Изморовы – не исключение. Мы глубоко убеждены, что коллекция, доставшая нам от далеких предков, содержит уникальную энергию, которая помогает нашему роду. – И старик вдруг хохотнул как-то не очень естественно: – Конечно, это всего лишь предрассудки! Однако коллекция весьма дорога роду Изморовых издавна.

Барбосин встряхнулся и воспылал надеждой: не всё так уж и плохо. За то чтобы вернуть свои потерянные «игрушки», люди чаще всего платят щедро.

– Фотография коллекции имеется? – деловито уточнил он.

– Да ты что! – взбешенно вскрикнул старик, снова начиная «тыкать», но осекся и уже спокойно добавил: – Реликвии особо хранимы. Зачем создавать о них лишние свидетельства, которые случайно могут попасть в чужие руки?

– Да как я узнаю, что это именно те самые фигурки?

– Не беспокойся, узнаешь, подобных не существует, – усмехнулся Филипп Игнатьевич. – Они размером с кулак. – Старик сжал свои высохшие костлявые пальцы, придирчиво их оглядел и, поразмыслив немного, кивнул с несколько удрученным лицом: – Пожалуй, с твой кулак.

– Почему вы считает, что похититель – кто-то из близких родственников? – спросил Барбосин.

– Постороннему пробраться в особняк – абсолютно невозможно, и мои домашние работники не сумели бы тайно вынести коллекцию. Да и не решились бы. Ты ведь уже познакомился с охраной. Мимо нее и мышь не проскочит. – Хозяин дома покачал головой и, прокашлявшись по-стариковски, туманно продолжил: – Если и допустить, что коллекцию украл кто-то чужой, то наверняка это стало бы уже понятно.

«Видно, намекает на то, что вор успел бы уже потребовать выкуп, сообразив, что за реликвии больше заплатят Изморовы, чем кто-то другой», – решил Барбосин, мысленно похвалив себя за догадливость.

– И еще, – тяжело вздохнул Филипп Игнатьевич. – Вместе с коллекцией пропало завещание, стало быть, это точно сделал кто-то из родственников. Но я даже не знаю, кто бы на такое отважился. А главное – зачем?!

– Явно же тот, кто меньше всего получит при оглашении завещания, – резонно заметил Барбосин. – Первый и, разумеется, самый главный вопрос: кому более всего выгодно, чтобы оно исчезло? От этого и нужно плясать… – Но тут же сосредоточил лицо и изрек: – Хотя, что вам мешает оформить новое завещание?

– Всё не так просто, – прищурился старик. – По сути, завещание не касается ни финансовой, ни имущественной стороны. Оно не такое, как принято понимать. Скорее, это мое личное послание, так сказать, напутствия новому хранителю коллекции. И оно должно переходить вместе с реликвиями от старшего к самому младшему Изморову по мужской линии. Так издревле у нас принято. А сейчас случилась такая напасть! – И тут Филипп Игнатьевич подскочил на месте и завопил дурниной: – Кто же решился нарушить старинную традицию?! Да как они посмели?! Ума не приложу, кто бы на такое сподобился! Идиоты! Ничего не понимают!

– Переходит к самому младшему? – осторожно переспросил детектив, выждав пока старик утихомирится. – Надо думать, это сильно бьет по самолюбию того, кто после вас станет главой семейства.

– Нет, мой старший сын не пошел бы на такое, – раздраженно отмахнулся старик. – Я его хорошо знаю, сам его воспитал как следует. Похоже, это кто-то из моих племянников или, что вероятнее, из их великовозрастных бестолковых детишек, то бишь моих внуков. Молодое поколение ни во что не ставит заветы отцов и дедов.

– И много у вас родственников? – наморщился Барбосин, живо представив предстоящую затяжную и унылую работу.

– Хватает, – с недовольством ответил Филипп Игнатьевич и заявил: – Завтра я их всех соберу в этом особняке, сейчас вряд ли получится – они же все такие занятые! Да и слишком дурно я себя чувствую, сам видишь. А завтра они примчатся по моему зову, вот тогда ты посмотришь на них, познакомишься, побеседуешь. Надеюсь, твои навыки помогут сразу распознать злодея. Конечно, я мог бы нанять кого-то и поспособнее, чем ты. Правда, выбирать мне особо некогда. Повторюсь, главное – строгая конфиденциальность. А таким качеством безупречно обладаешь лишь ты, как мне сообщили. Нельзя поднимать ни малейшего шума, но и дело не терпит отлагательств, счет идет на недели, если не на дни.

После таких слов Барбосин не понимал: ему гордиться или снова терпеливо проглотить очередную порцию унижений?

– Так что ищи наглеца в семейном кругу, если бы было иначе… – Филипп Игнатьевич сделал долгую паузу, будто всё еще сомневался в своем убеждении. – То всё бы и было иначе… От тебя не требуется вникать во все подряд, да и не следует. Просто скорее разыщи коллекцию и верни мне.

– А записи камер видеонаблюдения? – поинтересовался Барбосин.

– В доме их нет, – резко ответил Филипп Игнатьевич. – Были бы записи, зачем бы я тебя тогда звал? Запоминай, в последние дни в особняке бывали практически все близкие, так что все они и под подозрением. Никого нельзя исключать.

Старик достал из глубин кресла пухлый конверт и молча протянул его детективу и, после того как Барбосин заглянул в него краем глаза, усмехнулся:

– Даже спрашивать не буду. По горящим глазам вижу, что берешься за дело. Мотивации в конверте для тебя – по самую макушку. И это только аванс. Ступай. Завтра в полдень жду. – И будто уже не детективу, а кому-то незримому резко прокричал: – Удача не должна покинуть Изморовых!

Барбосин успел приблизиться к дверям, но остановился и развернулся.

Филиппа Игнатьевича снова охватило безумие. Он вскочил и заметался по гостиной, дико похохатывая. Глаза его сверкали жуткими огоньками, на уголках губ пенилась желтая слюна, а его тело извивалось в неистовстве.

– Сами виноваты! – гневно покрикивал хозяин дома. – Это им не сойдет с рук! Поплатятся за свою дурь с лихвой! Все до одного! Будет беда!

Затем он упал в кресло без сил и тяжело вздохнул:

– Оно и к лучшему. Устал я от такой жизни, от всего этого… Будь что будет. Пусть сами расхлебывают… Взять бы, да и наплевать на всех, но долг перед семейством обязывает…

Через минуту старик снова взбудоражено вскочил, подбежал к детективу и схватил его за грудки, тараторя громким шепотом:

– Нужно всё исправить! Они не понимают! Ты должен разыскать реликвии! Как можно скорее! А сейчас уходи! Оставь меня!

Барбосин поспешно удалился.

Приступ больного возбуждения и невменяемости у Филиппа Игнатьевича детектив легко объяснил обидой старика на неблагодарное семейство.

Ну, кто бы на его месте не разозлился?

На каждого человека порой накатывает до такой степени, что…

До полной, ну или частичной неадекватности.

Непонятным возгласам хозяина особняка Барбосин тоже не придал особого значения: успокоится Филипп Игнатьевич, остынет и в следующую встречу прояснит подробности происшествия – без нервов, обстоятельно и по существу.

Вполне возможно, старик действительно наглотался каких-нибудь лекарств.

Сейчас лишь содержимое конверта полностью завладевало мыслями Барбосина. Оно действовало на детектива похлеще любовного приворота. И прежние его страхи мгновенно улетучились и позабылись.

Барбосин впервые предварительно не договорился о сумме будущего вознаграждения. Не попытался и заикнуться.

Пусть останется простор для полета фантазии.

Размер полученного аванса в разы превосходил его прежние заработки, так что обманутым себя он уже ничуть не почувствует.

Ни при каких обстоятельствах и расходах на поиски реликвий.

Пусть даже старик не поскупился просто в горячности и больше ничего ему не заплатит.

Фокусироваться на предстоящем наверняка склочном и затяжном деле Барбосину совсем не хотелось, и он предался мечтам…

***

В молодости Иван Барбосин был очень недоволен своей фамилией. Несколько раз он порывался поменять ее на более обнадеживающую и многообещающую – Скоробогатов, но ему постоянно что-то мешало. В конце концов, он плюнул и смирился – от судьбы не убежишь, не спрячешься и за хорошей фамилией.

Что на роду написано – не вырубишь топором. Да и мало ли всяких забавных фамилий? Живут же с ними как-то люди.

Долгое время у него всё было ровно, серо и однообразно. Это его вполне устраивало. Но когда ему перевалило за тридцать, точнее сказать, прилично уже перевалило, его угораздило попасть в социальный «загиб», и он вмиг лишился бесперспективной работы, скромных сбережений и не менее скромного жилья.

Его существование стало еще унылее.

Никому бы и в голову не пришло назвать Ивана человеком беспечным, просто так сложились обстоятельства. А других обстоятельств, с лучшим для него вариантом, он найти никак не мог.

«Это злая усмешка судьбы, я обречен, – думал он. – Если мне досталась собачья жизнь, то с этим ничего не поделаешь».

У него снова появились спасительные мысли о смене фамилии, но теперь было отчетливо ясно, что подобное делать уже слишком поздно. Он упустил время и все возможные шансы.