Дмитрий Артюхов – Лицензиар Аномалий (страница 6)
— Да что ты, — удивилась она. — Сто лет стояли, а тут...
Авдей, не обращая внимания, поддел изразец ногтем. Он поддался. С легким скрежетом плитка отошла, открывая небольшую, темную нишу в кладке.
Он заглянул внутрь. Там, на подушечке из истлевшей ткани, лежало что-то маленькое, деревянное. Он осторожно, двумя пальцами, извлек находку на свет.
Это была крохотная, искусно вырезанная из дерева птичка. С длинным клювом и широко расправленными крыльями. Журавль. Точно такой же, как на изразце. Работа была невероятно тонкой. Птичка, казалось, вот-вот вспорхнет с его ладони. И, что самое странное, она была теплой. Живой, трепещущей теплотой посреди этого царства холода.
И в тот самый момент, когда он достал птичку из ниши, по всему дому пронесся глубокий, протяжный вздох. Словно кто-то, кто очень долго не мог вздохнуть полной грудью, наконец-то это сделал.
Из черного устья очага вдруг потянуло теплым, сухим воздухом. Капельки влаги на изразцах начали испаряться прямо на глазах. Пронизывающий холод в комнате не исчез, но отступил, сжался, словно испуганный зверь.
— Ой, батюшки, — прошептала Серафима Аркадьевна, глядя то на птичку, то на печь. — Отпустило. Кажись, отпустило.
Авдей Петрович стоял посреди комнаты, держа на ладони маленький деревянный артефакт — материализованную тоску, пролежавшую в каменном сердце дома почти сто лет. Он не составил ни одного акта. Он не заполнил ни одного бланка. Но он только что провел самую успешную инспекцию в своей жизни.
Он вернулся на кухню, к своему «Журналу».
Он поставил точку и задумался.
Вопрос был открытым. Но одно он знал точно: его работа здесь только начиналась.
Глава 7. О постоперационном уходе, не архивируемых артефактах и протоколе первого полета
В руках Авдея Петровича была не просто деревянная птичка. Это была улика, артефакт и, по совместительству, душа невысказанной печали. Птичка была теплой, почти горячей. И если прислушаться — не ушами, а чем-то более глубоким, что проснулось в нем за последние часы, — можно было ощутить едва уловимую вибрацию. Словно внутри крохотного деревянного тельца билось крохотное сердце, полное несбывшихся надежд.
Первый рефлекторный порыв инспектора был абсолютно предсказуем: упаковать.
— Так, — пробормотал он, возвращаясь на кухню, как в свой полевой штаб. — Артефакт, категория «эмоционально-резонансный», тип «деревянный». Потенциально нестабилен. Требует временной изоляции до выяснения протокола утилизации.
Он положил птичку на стол, открыл свой верный портфель и достал из специального отделения стерильный вещевой мешочек с завязками, предназначенный для хранения мелких аномальных предметов. Он осторожно взял птичку и попытался опустить ее в мешочек.
И ничего не вышло.
Птичка физически не проходила в отверстие, хотя была втрое меньше. Это было так, словно он пытался засунуть кота в мышиную норку. Он повертел ее так и этак. Результат был тот же.
— Странно, — пробормотал он, откладывая мешочек. — Ладно. План «Б».
Он решил положить артефакт просто в боковой карман портфеля, между запасными бланками и пеналом с карандашами. Он опустил птичку в карман. Но портфель не закрылся. Замок щелкал, но не защелкивался, словно что-то мешало. Авдей вынул все из кармана, кроме птички. Портфель все равно не закрывался. Он словно давился этим теплым комочком дерева, выталкивая его обратно.
— Не хочет, — тихо сказала Серафима Аркадьевна, наблюдавшая за его манипуляциями. — Портфель твой, он для бумаг — для мертвого. А птичка — она живая, ей там не место.
Авдей Петрович посмотрел на свой портфель, который впервые за годы службы оказал ему неповиновение. Потом на теплую, вибрирующую птичку на своей ладони. Она была права. Это было всё равно что пытаться подшить к делу солнечный зайчик.
— Но что же с ней делать? — спросил он, обращаясь скорее к самому себе. — Нельзя же ее просто так оставить. Это нарушение отчетности!
— А Любаша птиц любила, — вдруг сказала старушка, словно отвечая на незаданный вопрос. — Особенно журавлей. Всегда на них смотрела, когда они осенью на юг летели. Говорила: вот бы и мне так, крылья расправить и улететь от всего этого.
Она вздохнула.
Авдей вдруг понял. Утилизация? Нейтрализация? Это были слова из его старого мира. Мира, где всё, что не укладывалось в рамки, уничтожалось или запиралось. Но эта птичка не была мусором. Это была мечта. Запертая мечта.
— Мне нужно посоветоваться, — решил он.
С птичкой в руке он вернулся в горницу.
Картина изменилась. Холод окончательно отступил. В комнате пахло нагретым камнем и чем-то еще, неуловимо приятным, — умиротворением. А главное — портреты вернулись.
Они снова висели в своих рамах, но теперь выражения их лиц были иными. Не было больше осуждения или насмешки. Было ожидание. Словно экзаменационная комиссия, выслушавшая ответ студента, ждала от него решающего вывода.
Авдей подошел к портрету прадеда Ефима.
— Задание выполнено, — доложил он, показывая на ладони деревянную птичку. — Источник эмоционального засора обнаружен и извлечен.
Нарисованные глаза Ефима опустились на птичку, затем снова поднялись на Авдея.
— Ты вынул занозу, — раздался в тишине комнаты его низкий, хрипловатый голос. — Это хорошо. Боль утихла. Но рана осталась открытой.
— Рана? — не понял Мышкин.
— Эта вещь, — Ефим кивнул на птичку, — не должна быть в руках. Она не должна быть в тайнике. Она не должна быть в портфеле. Она вообще не должна
— Лететь? — Авдей посмотрел на крохотный кусок дерева. — Но как? Это же дерево.
— Ты нашел ее, — отрезал прадед. — Тебе и решать, что это — дерево или птица. Ты хотел понять суть нашего дома? Вот она. Дом — это не стены. Это гнездо. А из гнезда птенцы должны вылетать. Эта «печаль», как ты ее назвал, сидит в гнезде сто лет. Пора.
На этом аудиенция снова была окончена. Портреты замерли, превратившись в обычные изображения, хотя Авдей был готов поклясться, что в глазах дамы в чепце блестело одобрение.
Он остался один посреди комнаты, с невыполнимым заданием на руках. «Заставить деревянную птицу лететь». Это звучало как загадка из тех, что задавал люк на чердак, но куда более сложная.
Он подошел к большому запыленному окну, выходящему в сад. За садом начинались бескрайние поля, а над ними — высокое, свободное небо. Он посмотрел на птичку в своей руке, потом на небо.
В его голове не было ни одной инструкции, ни одного параграфа, который мог бы ему помочь. Он был один на один с чудом.
Он вернулся на кухню, открыл свой «Журнал» и долго думал, глядя на чистую страницу. Затем его рука начала выводить строки, которые были уже не отчетом, а чем-то вроде плана полетов.
*«Исполнение задания №1. Завершающий этап. Получено указание о необходимости изменения агрегатного состояния артефакта — перевода из „статичного“ в „динамическое“.
Поставленная задача: разработать и применить протокол, обеспечивающий первый и, предположительно, последний полет деревянного орнитологического объекта.
Предварительные гипотезы:
Аэродинамический запуск (ручной бросок).
Ритуальный запуск (требует уточнения деталей ритуала).
Психокинетический запуск (требует наличия отсутствующих у исполнителя способностей).
Статус: в разработке».
Он поставил точку и решительно закрыл журнал. Хватит теории. Пора переходить к экспериментальной орнитологии.
Глава 8. О провале аэродинамики, последнем ингредиенте и первой записи в бортовом журнале
Научный подход требовал последовательности. Прежде чем прибегать к туманным «ритуалам» или недоказуемой психокинетике, Авдей Петрович был обязан исчерпать все возможности, предоставляемые твердой, понятной, а главное, измеряемой физикой. Это означало, что гипотеза №1 — «Аэродинамический запуск» — должна быть проверена со всей доступной ему дотошностью.
— Мне нужен оперативный простор, — заявил он Серафиме Аркадьевне с видом инженера, готовящегося к запуску ракеты. — Задний двор подойдет.
На заднем дворе, заросшем высокой травой и цветущим шиповником, было тихо и солнечно. Авдей Петрович положил свой «Журнал» на старую, вросшую в землю скамейку и вышел на середину поляны. В руке он держал теплый, вибрирующий артефакт.
Сначала он провел замеры. Поднял палец, определил направление ветра (слабый, юго-западный). Оценил влажность воздуха (умеренная). Выбрал оптимальный угол броска (примерно тридцать пять градусов к горизонту для максимальной дальности). Все эти данные он мысленно заносил в протокол испытаний.
— Что это ты удумал, милок? — спросила Серафима Аркадьевна, с тревогой глядя на него с крыльца.
— Провожу испытание летных характеристик объекта! — отрапортовал Мышкин.
Он принял стойку, отвел руку назад, как метатель копья, на мгновение замер, концентрируясь, и с силой бросил птичку в небо.
Деревянный журавлик, вместо того чтобы взмыть ввысь, описал короткую нелепую дугу и с глухим стуком шлепнулся в заросли лопуха метрах в пяти от него. Он рухнул с аэродинамическим изяществом кирпича.