Дмитрий Артюхов – Лицензиар Аномалий (страница 7)
— Ай! — вскрикнула старушка. — Сломаешь ведь!
Авдей Петрович, красный от досады, побрел к лопухам. Птичка лежала на большом листе целая и невредимая, и, как ему показалось, ее вибрация стала чуть более осуждающей.
«Гипотеза №1 провалилась с треском», — мысленно заключил он. Он подобрал птичку, отряхнул с нее пыль и вернулся к скамейке. В «Журнале» напротив первого пункта он вывел одно-единственное слово:
— Не летит, — констатировал он, подходя к крыльцу.
— А с чего бы ей лететь? — пожала плечами хозяйка. — Ты её швырнул. А ей не швырок нужен. Ей помочь надо.
— Помочь? — переспросил он, чувствуя, что переходит к таинственному второму пункту своего плана. — Какой ритуал требуется?
— Да какой ритуал, Господь с тобой, — отмахнулась она. — Всё просто. Пойдем к сердцу. К очагу.
Они вернулись в горницу. Печь, избавившаяся от векового холода, теперь излучала мягкое, бархатное тепло, хотя в ней не было ни единого уголька. Комната словно ожила.
— Любаша у огня сидела, когда о нем думала, — сказала Серафима Аркадьевна. — Огонь — он всё очищает. И помогает. Протяни-ка птичку к нему. Да не бойся, не сожжешь.
Авдей недоверчиво, но послушно подошел к огромной печи и протянул руку с птичкой к черному зеву топки.
Деревянный журавлик, оказавшись в потоке тепла, мелко задрожал, словно оживая. Дерево на глазах начало менять цвет: из тусклого и старого оно становилось золотисто-медовым, будто впитывая невидимый свет. По комнате распространился тонкий, пьянящий аромат — запах нагретой древесины, степных трав и свободы.
— А теперь, — прошептала старушка, подходя совсем близко, — последний ингредиент. Самый главный.
— Какой? — так же шепотом спросил Авдей, боясь спугнуть зарождающееся чудо. — Заклинание? Магическое слово?
— Простое слово, — улыбнулась она. — Но сказать его надо не языком, а сердцем. Надо пожелать ей того же, чего и Любаша хотела. Чего она сама хочет.
Авдей посмотрел на птичку, которая уже совсем не ощущалась как кусок дерева. Она стала почти невесомой и трепетала, готовая вырваться. Он перевел взгляд на высокое окно, за которым синело небо. Представил себе девушку, сто лет назад смотревшую в это же стекло, в эту же высь. Вся бюрократическая шелуха, все инструкции и параграфы слетели с него, оставив лишь чистое, глубокое человеческое сочувствие.
Он поднес птичку ближе к лицу и, глядя на нее, от всего сердца, вкладывая в это слово всю волю и новообретенную эмпатию, произнес:
— Лети.
В тот же миг птичка в его руке вспыхнула ослепительным золотым светом. Авдей инстинктивно разжал пальцы. Но она не упала.
На долю секунды фигурка зависла в воздухе, а затем дерево начало преображаться. Крылья, до этого бывшие единым целым с тельцем, расправились. Они оказались тонкими, почти прозрачными, по ним пробегали живые всполохи. Головка вытянулась, а крохотные точки глаз превратились в две сверкающие искорки.
Сотканный из тепла и света, журавлик сделал первый неуверенный взмах. Потом второй, уже более смелый. Он бесшумно вспорхнул, сделал круг почета под высоким потолком горницы, пролетая мимо одобрительно взирающих на него портретов.
Затем птица устремилась к окну. Журавлик не разбил стекло — он просто прошел сквозь него, подобно лучу света.
Авдей и Серафима Аркадьевна подбежали к подоконнику.
Они увидели, как золотистый силуэт, вырвавшись на свободу, сделал прощальный круг над крышей старого дома, словно обнимая его на прощание. А затем, набирая высоту, устремился на юг, в сторону бескрайних полей и чистого неба, превращаясь в тающую в синеве искорку.
Когда он исчез, по дому снова прошел вздох. Но на этот раз это был вздох облегчения. Из очага хлынула волна настоящего, живого тепла, наполнившего всю комнату.
Авдей Петрович стоял у окна совершенно оглушенный. Он только что стал соучастником чуда. Он не просто зафиксировал его — он помог ему случиться.
Вернувшись на кухню, он дрожащей рукой открыл свой «Журнал». Напротив пункта «Протокол полета» он вывел:
Он помолчал, а затем добавил ниже, уже для себя:
Глава 9. О повышении в должности, временных парадоксах и диагнозе «Хронометрическая аритмия»
Тепло, исходившее от очага, было не просто физическим — оно проникало в самую душу. Авдей Петрович, сидя за кухонным столом, пил уже остывший чай, но совершенно этого не замечал. Он был согрет изнутри чувством выполненного долга, которое оказалось в тысячу раз приятнее, чем любая премия или благодарность от Павла Игнатьевича. Он сделал нечто, выходящее за рамки служебных обязанностей: он починил душу.
— Совсем другое дело, — счастливо вздыхала Серафима Аркадьевна, подкладывая в вазочку новую порцию варенья. — Дом дышит. Слышишь?
И он слышал. Это не было скрипом половиц или завыванием ветра в трубе. Это был ровный, спокойный, едва уловимый гул, похожий на мурлыканье гигантского довольного кота. Исчезла давящая тишина, испарилось напряжение. Дом отдыхал.
Но Авдей Петрович знал, что его работа не окончена. Он не просто исполнитель, он — ответственное лицо. А это значит, что после завершения задания необходимо доложить заказчику.
— Мне нужно к ним, — сказал он, поднимаясь.
Он вошел в горницу. Теперь это была совершенно другая комната: теплая, залитая мягким светом, который, казалось, исходил от самих стен. И портреты — они смотрели на него с тихим, благосклонным ожиданием.
Авдей подошел к центру комнаты, выпрямился, словно на докладе у высокого начальства, и произнес:
— Задание №1 выполнено в полном объеме. Эмоциональный засор устранен. Объект «Печаль» дематериализован и отправлен по заданному курсу. Очаг функционирует в штатном режиме.
Его слова повисли в уютной тишине. А затем произошло нечто невероятное.
Нарисованный прадед Ефим медленно и с достоинством кивнул. Дама в чепце едва заметно улыбнулась. Суровый военный, казалось, чуть расправил плечи. А потом из рам раздался звук — тихий, сухой, похожий на шелест старых листьев. Это был звук аплодисментов. Десятки нарисованных рук, живших и умерших в разные века, рукоплескали ему, инспектору 3-го класса Авдею Мышкину.
У него перехватило дыхание.
— Благодарим за службу, — произнес голос Ефима, когда овации стихли. — Ты показал себя не просто исполнителем. Ты показал себя лекарем.
— Я просто выполнял предписание... — пробормотал Авдей, чувствуя, как краска заливает щеки.
— Предписание можно выполнить по-разному, — возразил прадед. — Горемыкин твой тоже выполнял: мерил, стучал, записывал. А ты — вылечил. Посему, посовещавшись с семьей, мы приняли решение. Отныне ты не просто инспектор. Ты — наш семейный доктор.
«Семейный доктор», — эхом отозвалось в голове Мышкина. Это была не должность, это был статус. Теперь он не внешний агент, а часть этой невероятной системы.
— Это большая честь, — только и смог выговорить он.
— Это большая ответственность, — поправил Ефим. — И раз уж ты теперь наш доктор, у нас для тебя новый пациент. Весь дом.
— Что-то еще? — насторожился Авдей.
— Сердце мы подлечили, — кивнул прадед. — А вот с памятью и временем у него нелады. Путается он, старый. То вперед забежит, то в прошлое вернется. Аритмия у него... хронометрическая.
Авдей лихорадочно достал свой журнал. «Хронометрическая аритмия» — звучало солидно, вполне по-научному.
— Каковы симптомы? — спросил он, принимая свой новый, «врачебный» тон.
— Серафима покажет, — ответил Ефим, давая понять, что теоретическая часть окончена.
«Медсестра» Серафима Аркадьевна взяла его за руку.
— Пойдем, доктор, покажу тебе наши болячки.
Первым делом она привела его к большим напольным часам, стоявшим в углу залы. Они были сделаны из темного, почти черного дуба; медный маятник застыл в неподвижности.
— Вот, гляди.
Авдей посмотрел на циферблат и не поверил своим глазам. Большая и маленькая стрелки шли в обратную сторону. Неспешно, с тихим, едва слышным щелканьем они отсчитывали время вспять.
— Они так уже неделю, — вздохнула старушка. — Сначала просто остановились, а потом назад пошли. Неудобно — жуть. Никогда не знаешь, то ли завтра наступило, то ли вчера еще не кончилось.
Следующим пунктом осмотра была застекленная веранда в задней части дома. В горнице стояло приятное тепло, но стоило Авдею открыть дверь на веранду, как его обдало волной ледяного воздуха.
— Матерь Божья! — вырвалось у него.
Веранда жила в вечной зиме. Стекла покрывали морозные узоры. На старом плетеном кресле лежал сугроб самого настоящего пушистого снега. А в кадке, где летом, по словам хозяйки, росла герань, сейчас торчала обледенелая ветка. Снаружи сияло летнее солнце, а здесь, в двух шагах, царил январь.
— Тут у нас всегда холодно, — пояснила Серафима. — Пробовала обогреватель ставить — он инеем покрывается и перестает работать. Так и живем. Зимой — две зимы, летом — зима и лето.
Последний «симптом» обнаружился в кладовке. Это была маленькая каморка под лестницей, заставленная банками с соленьями и мешками с крупой.
— А тут — наоборот, — сказала Серафима Аркадьевна и указала на лежащую на краю стола краюху хлеба. — Я её вчера утром положила.