Дмитрий Артюхов – Лицензиар Аномалий (страница 5)
Он заглянул за край стеллажа.
Обитатели читального зала оказались в полном сборе.
Они были там. Не призраки, не туманные видения. Вполне материальные, хоть и слегка полупрозрачные, фигуры сидели в старых вольтеровских креслах. Прадед Ефим, самый солидный, ссутулившись, рассматривал толстый фолиант, похожий на сельскохозяйственный справочник. Дама в чепце, прабабка Марфа, держала в руках тоненький сборник стихов и время от времени прикладывала к глазам кружевной платочек, который, казалось, был соткан из уплотнившегося лунного света.
Двоюродный дед Иннокентий, как и на портрете, был с попугаем. Он листал большой атлас мира, а птица, сидя у него на плече, с живейшим интересом пыталась клюнуть какой-то особенно экзотический остров. Суровый военный, чей портрет висел по соседству, расстелив на полу старинную карту, двигал по ней оловянных солдатиков, что-то беззвучно бормоча себе под нос.
Они не просто переместились сюда. Они занимались делами, увлекавшими их при жизни.
Авдей Петрович, забыв о всякой конспирации, начал лихорадочно строчить в своем журнале:
В этот момент попугай деда Иннокентия повернул свою вертлявую голову, его черный немигающий глаз сфокусировался на Авдее, и он оглушительно, на всю библиотеку, каркнул:
— Чужо-о-ой! В архи-и-иве!
Все фигуры разом замерли и повернули головы в сторону инспектора. Десятки пар глаз, видевших и Наполеона, и отмену крепостного права, уставились на него. Наступила такая тишина, что было слышно, как пылинка садится на книжную полку. Авдей Петрович почувствовал себя пойманным с поличным.
— Я прошу прощения, — пролепетал он, понимая всю нелепость ситуации. — Не хотел мешать. Я наблюдаю. В феноменологических целях.
Первым нарушил молчание прадед Ефим. Он медленно, с достоинством закрыл свой толстый том.
— Наблюдаешь, значит, — его голос был низким, с легкой хрипотцой, как будто он долго молчал. — Мы заметили. Бумаги свои мараешь. Похвально. Горемыкин твой, предшественник, только о стенах пекся. А ты — о сути.
— Так точно! О сути! — обрадовался Авдей, что его поняли.
— Но суть, мил человек, не в том, чтобы её записывать, — продолжил Ефим, поднимаясь с кресла. Его фигура была почти невесомой, но от неё веяло незыблемой основательностью. — Суть в том, чтобы её поддерживать.
Он подошел к Авдею вплотную. Инспектор инстинктивно попятился, но уперся спиной в стеллаж.
— Ты хочешь понять наш дом? — спросил прадед, глядя ему прямо в глаза.
— Да. Очень, — честно ответил Мышкин.
— Тогда докажи. Не словом, а делом.
— Каким делом? — не понял Авдей. — Составить охранную грамоту? Подать прошение о присвоении статуса объекта культурного наследия? Я могу...
— Чепуха, — отмахнулся Ефим. — Бумаги? Бумаги — это пыль. А дом — живой. Он дышит. И сейчас ему дышится тяжело.
Он повернулся и указал своим полупрозрачным пальцем куда-то в сторону.
— Очаг. Сердце дома. Он остывает. Не огнем, нет. Печалью. Дымоход засорился. Не сажей — старыми обидами. Паутиной тоски. Из-за этого всему дому зябко. Понимаешь?
Авдей Петрович лихорадочно соображал. Очистка дымохода от тоски. Такого пункта не было ни в одном прейскуранте трубочистных контор. Это была не техническая, а терапевтическая задача.
— И что я должен сделать? — спросил он, чувствуя, как его мир снова переворачивается.
— Поговорить, — просто ответил Ефим. — Найти, где болит. Почистить. Вернуть тепло. Справишься — будет тебе и суть, и понимание. И отчет твой будет не просто бумажкой, а настоящим документом. А не справишься, — он развел руками, — тогда и наблюдать будет незачем. Дом, потерявший сердце, долго не живет.
Он вернулся в свое кресло и снова открыл книгу, давая понять, что аудиенция окончена. Остальные «читатели» тоже вернулись к своим занятиям, словно Авдея больше не существовало.
Он остался один на один с этим невероятным, невозможным заданием. «Почистить дымоход от обид».
Он вышел из библиотеки, чувствуя себя так, словно только что прошел собеседование на самую странную должность во вселенной. Серафима Аркадьевна ждала его на кухне, с тревогой глядя на дверь.
— Ну как? Познакомился?
— Более чем, — глухо ответил инспектор. Он сел за стол, открыл свой «Журнал» на новой странице и, макнув перо в чернильницу, вывел заголовок, который окончательно ставил крест на его прежней карьере:
Он понял, что из инспектора окончательно переквалифицировался в нечто среднее между врачом, священником и сантехником для душ. И, как ни странно, эта перспектива его больше не пугала.
Глава 6. О диагностике очаговых заболеваний, материализации скорби и первом практическом успехе
Проблема с «эмоциональным засором» заключалась в том, что его нельзя было простучать, просветить или измерить лазерной рулеткой. Он не поддавался классификации, не имел инвентарного номера и, что самое ужасное, на него нельзя было составить акт. Для Авдея Петровича это было всё равно что сражаться с ветряными мельницами, предварительно не убедившись, что они внесены в реестр ветроэнергетических установок.
Он сидел на кухне, уставившись на свой «Журнал». Задание №1 было сформулировано, но графа «Методы исполнения» оставалась пугающе пустой.
— Серафима Аркадьевна, — начал он, тщательно подбирая слова, как сапер, выбирающий, какой проводок перерезать. — Мне нужно осмотреть очаг. Сердце дома, как выразился... э-э-э, ваш предок.
— А, печку нашу большую, — понимающе кивнула старушка. — Конечно, пойдем. Она в горнице. Только она хворает, не обессудь.
«Горница» оказалась той самой залой с пустыми рамами. Но теперь внимание Авдея было приковано не к стенам, а к центру комнаты. Там, занимая почти целую стену, возвышался он. Очаг.
Это была не просто печь. Это было архитектурное чудо, сложенное из изразцов цвета топленых сливок, покрытых тонкой вязью синего узора. Каждый изразец был картиной: вот скачет всадник, вот дева плетет венок, вот по лесу бежит диковинный зверь. Это было произведение искусства. И оно было холодным.
Нет, не просто холодным. От него веяло могильным, всепроникающим холодом, от которого хотелось съежиться и немедленно налить себе еще одну чашку чая с малиновым вареньем. Изразцы, казалось, «плакали» — они были покрыты мелкими капельками влаги. Огромное черное устье очага зияло пустотой, и чудилось, что оно не отдает тепло, а, наоборот, всасывает его из комнаты.
— Вот, — со вздохом сказала Серафима Аркадьевна. — Третий месяц уж так. И дрова в ней не горят. Тлеют, дымят, плачут, а жару нет.
Авдей Петрович подошел ближе. Он действовал по привычке: провел рукой по изразцам (ледяные!), постучал костяшкой пальца по кладке (звук глухой, как будто внутри не кирпич, а мокрая вата), заглянул в дымоход, насколько мог. Темнота, сырость и аромат прелой осенней листвы — запах печали.
Никаких видимых засоров. Никакой сажи.
Он отступил, чувствуя полное бессилие. Его методы здесь не работали. Нужно было что-то другое. И тогда он вспомнил слова Ефима: «Поговорить. Найти, где болит».
— Серафима Аркадьевна, — медленно произнес он, поворачиваясь к хозяйке. — А кто любил этот очаг больше всех? Кто проводил здесь больше всего времени?
Старушка на мгновение задумалась, ее взгляд устремился куда-то в прошлое.
— Много кто любил, — тихо ответила она. — Но больше всех, пожалуй, двоюродная бабка моя, Любаша. Сестра моей бабушки. Красавица была, певунья. Но несчастная.
— Несчастная? — уцепился за слово Авдей.
— Ага. Влюбилась она. Да не в того, в кого положено. Не в купца, не в офицера. В резчика по дереву, бродячего. Он по деревням ходил, игрушки да гребни вырезал. Талантище, говорят, был от Бога, а в кармане — ветер. Отец её, мой прадед, и слышать о таком не хотел. Запер её дома, а резчика того со двора прогнал.
Она подошла к очагу, коснулась одного из «плачущих» изразцов.
— Вот тут, у печки, она все вечера и просиживала. Молча. Ни слезинки не проронила, гордая была. Только смотрела на огонь, будто в нем его лицо высматривала. А потом он совсем ушел из наших краев. А она через год угасла. От тоски, как говорили. С тех пор и говорят, что в печке нашей не только дрова, но и Любавина печаль горит.
Авдей слушал, боясь упустить хоть деталь. Это была не просто семейная байка. Это был анамнез. История болезни. «Эмоциональный засор, старые обиды, паутина тоски».
Он снова подошел к очагу. Но теперь он смотрел на него не как инспектор, а как детектив, ищущий улику. Он смотрел глазами Любаши. Где? Где здесь, в этой громаде кирпича и изразцов, могло найти пристанище разбитое сердце? Где мог остаться материальный след этой тихой трагедии?
Он водил пальцами по швам между плитками. Холод... холод... еще холоднее... А вот здесь! Один из изразцов, тот, на котором был изображен летящий журавль, казался чуть-чуть подвижным. И холод от него исходил самый сильный.
— Серафима Аркадьевна, тут он шатается, — пробормотал он.