Дмитрий Артюхов – Лицензиар Аномалий (страница 3)
— Вы видите? — прошептал он. — Оно выражает несогласие!
— Ну, я же говорю, с характером, — ничуть не удивилась Серафима Аркадьевна. — Ему имя не нравится, которое ты записал. Он не «объект». Он — Степан. Ты пей чай, не отвлекайся, остынет.
Авдей Петрович в полном смятении отложил бланк. Он сделал глоток чая. Чай был восхитителен. С нотками каких-то трав, с глубоким, бархатным вкусом и, конечно, с этим божественным ароматом малины. Он незаметно для себя сделал второй глоток, потом третий. Напряжение, державшее его в тисках с самого утра, начало понемногу отпускать.
— Дом этот, он давно такой? — спросил он, уже не как инспектор, а как простой, сбитый с толку человек.
— Да, почитай, что всегда, — ответила старушка, с удовольствием глядя, как гость пьет её чай. — Его еще мой прадед не строил, а, как бы сказать, выхаживал. Нашел тут саженец каменный, чудной такой. Огородил, поливал. А он расти начал. Не ввысь, а вширь. Комнаты наращивал, окна прорезал. Как дерево. Так что он у нас не постройка, он у нас — урожай.
«Урожай», — повторил про себя Мышкин. В голове пронесся вихрь. Если дом — это растение, то он подпадает под юрисдикцию не ВУНРеБА, а Ведомства по Агро-Магическому Надзору! Это совершенно другие протоколы, другие специалисты! Это гениально! Это лазейка!
— А документы у вас на него есть какие-нибудь? «О происхождении?» —с замиранием сердца спросил он.
— А как же! — обрадовалась Серафима Аркадьевна. — Есть одна бумажка, прадеду еще выдали. Самая главная.
Она встала, подошла к старому комоду и извлекла из него пожелтевший, сложенный вчетверо лист. Авдей Петрович принял его с благоговением. Это мог быть его пропуск из этого ада абсурда.
Он осторожно развернул документ. Это была справка, выданная сто лет назад Земской Управой. На бумаге с водяными знаками каллиграфическим почерком было выведено:
Авдей Петрович долго смотрел на справку. «Неведома зверушка». Это была не лазейка. Это была пропасть. Такой классификации не было ни в одном ведомстве. Это был юридический вакуум. Он был в тупике. Снова.
— Ну что, помогла бумажка? — с надеждой спросила старушка.
— Неоценимо, — глухо ответил инспектор, аккуратно складывая документ. Он понял, что легких путей здесь не будет. Прямой штурм провалился. Нужно менять тактику.
Он допил чай, встал и с неожиданной для самого себя решимостью произнес:
— Хорошо. Прямые измерения невозможны. Переходим к плану «Б». Визуально-феноменологическое наблюдение. Мне необходимо составить хотя бы примерный план помещений. Проведите меня по дому. Пожалуйста.
Серафима Аркадьевна просияла.
— Конечно, милок! С этого и надо было начинать! Пойдем, я тебе нашу залу покажу. Она у нас самая нарядная.
Она открыла дверь, ведущую из кухни. Авдей Петрович, приготовившись записывать и зарисовывать, шагнул за ней.
За дверью был тот самый коридор, в котором он уже был десять минут назад. С тем же зеркалом на стене. И его отражение, «субъект зеркальный», снова нахально ему подмигнуло.
Кажется, план «Б» тоже только что с треском провалился.
Глава 3. О тщетности картографии, пользе феноменологии и не классифицируемых пылевых агрегатах
На одно ужасное, тонущее в трясине отчаяния мгновение Авдей Петрович Мышкин заподозрил, что он сошел с ума. Что Горемыкин был прав. Что этот дом — не аномалия, а персональный, выписанный лично ему ад, где коридоры зациклены, а зеркала подмигивают, отправляя инспектора на очередной круг страданий. Он даже проверил, не прилип ли к его ботинку какой-нибудь «блуждающий порог» — редкая, но крайне неприятная аномалия, заставляющая носителя возвращаться в исходную точку. Нет, подошвы были чисты.
— Он так играет, — пояснила Серафима Аркадьевна, глядя на его вытянувшееся лицо. — Не любит, когда по нему ходят с деловым видом. Хочет, чтобы сначала его суть поняли, а уж потом — залы осматривали.
— Суть? — переспросил Авдей, и в голосе его прозвучала вся скорбь мира. — У вашего объекта нет сути! У него есть только набор несоответствий! Его кадастровый номер должен состоять из одних вопросительных знаков!
— Ну зачем же так грубо, — обиделась старушка. — Он живой, всё слышит.
И в подтверждение её слов в коридоре что-то изменилось. Воздух неуловимо потеплел. Из-за закрытой двери, ведущей, предположительно, в гостиную, донесся едва уловимый аромат свежеиспеченного хлеба и далекий, как эхо, детский смех. Всё это длилось не дольше трех секунд, а затем исчезло, оставив после себя лишь гулкую тишину и недоумение.
Мышкин замер, принюхиваясь.
— Что это было?
— А, это сквознячок. Памятный, — буднично ответила Серафима Аркадьевна. — Дом иногда вспоминает. То, как прабабка моя пироги пекла, то, как я маленькая тут с куклами играла. Сквозняки такие, знаешь, с картинками. Главное, форточку не открывать, а то выдует воспоминание, ищи его потом по всей улице.
Авдей Петрович лихорадочно достал блокнот.
И тут его осенило.
Он посмотрел на свои бланки, на рулетку, на тщательно заточенный карандаш. Всё это было бесполезно. Он пытался измерить океан столовой ложкой. Он пытался применить законы архитектуры к живому, капризному, вспоминающему существу. Он был не прав. Не дом был неправильным. Неправильным был его подход.
— План «Б» отменяется, — торжественно провозгласил он, убирая рулетку в портфель.
— А какой будет? — с любопытством спросила хозяйка.
— План «Ф»! — ответил инспектор, и в его глазах впервые за этот день загорелся не страх, а азарт первооткрывателя. — Феноменологическое наблюдение.
— Чего-чего? — не поняла старушка.
— Я не буду его измерять. Я буду за ним наблюдать. И записывать. Не то, какой он, а то, как он себя ведет. Мне нужна не карта, мне нужен дневник его жизни!
Это была революция. Личная коперниковская революция Авдея Мышкина. Не дом вращается вокруг его инструкций, а его инструкции должны вращаться вокруг дома!
— Ну, это другое дело! — обрадовалась Серафима Аркадьевна. — Это он любит. Внимание — это как удобрение для него. Куда сначала пойдем? Может, на чердак? Там самое интересное.
Чердак. Слово, от которого у любого инспектора ВУНРеБА начинался нервный тик. Чердаки были рассадниками нелицензированных привидений, нелегальных порталов, созданных сквозняками, и, хуже всего, складами старья, каждое из которых потенциально могло оказаться артефактом.
— Ведите, — стоически произнес Авдей, готовясь ко всему.
Лестница на чердак нашлась в самом неожиданном месте — за гобеленом, изображавшим охоту на сиреневого грифона. Она была крутой, скрипучей, и каждая ступенька издавала свой собственный, уникальный стон. Одна стонала, как старый министр, страдающий подагрой, другая хихикала, третья — ворчала. Авдей мысленно отмечал:
Люк на чердак был тяжелым и не поддавался.
— А, ну да, — спохватилась Серафима Аркадьевна. — Он пароль просит.
— Пароль? — брови инспектора взлетели к самой линии роста волос.
— Угу. Загадку. Он любит загадки.
Она прокашлялась и пропищала тоненьким голоском, обращаясь к потолку:
— Зимой и летом одним цветом.
Сверху что-то крякнуло, щелкнуло, и тяжелый люк со скрипом откинулся, открывая темный проем.
— Ёлка? — предположил Авдей, просто чтобы поддержать этот театр абсурда.
— Не-а, — хихикнула старушка. — Твой начальник, когда ему новый квартальный отчет несут.
Авдей промолчал, решив не заносить этот факт в протокол.
На чердаке пахло пылью, временем и чем-то сладковатым, похожим на сушеные яблоки. Пространство было огромным, теряющимся в полумраке под сводами высокой крыши. Повсюду громоздились горы вещей: старые сундуки, сломанная прялка, манекен без головы, одетый в камзол времен очаковских, медный таз, какие-то клетки. Рай для барахольщика и ад для инспектора.
— Вот, гляди, — прошептала Серафима Аркадьевна, указывая в темный угол.
Авдей присмотрелся. Сначала он ничего не увидел. А потом пыль в углу зашевелилась. Она не просто шевелилась. Она собиралась в небольшие пушистые комочки размером с кулак. Комочки отращивали себе крохотные лапки, глазки-бусинки и начинали деловито бегать по полу. Один такой комочек подбежал к старому сапогу, тщательно собрал с него пыль, скатал её в шарик и съел.
— Что это такое? — пролепетал Мышкин, чувствуя, как его мозг отказывается это классифицировать.
— Домовые пыжики, — с нежностью ответила старушка. — Очень полезные в хозяйстве. Уборку делают. Тихие, неприхотливые. Питаются пылью, размножаются сквозняками.
Целая колония пыжиков деловито сновала по чердаку. Они работали слаженно, как команда уборщиков. Вот несколько из них, объединившись, тащили куда-то упавшее перо. Вот один, самый крупный, гонял паука, который сплел паутину в неположенном месте.
Авдей Петрович медленно, как во сне, достал свой блокнот. Его рука выводила слова сама: