Дмитрий Артюхов – Лицензиар Аномалий (страница 1)
Дмитрий Артюхов
Лицензиар Аномалий
Глава 1. Дело № 0-Ч-3/С-77-бис, или О недопустимости самовольного изменения кадастровых реалий
Авдей Петрович Мышкин любил порядок. Любил так, как иные любят женщин, деньги или, скажем, сдобные булочки с корицей. Порядок был его религией, его музой и его единственным, но надежным как швейцарский сейф другом. На его рабочем столе, отполированном за годы службы до тусклого блеска, каждая вещь имела свое утвержденное многолетней практикой место. Карандаши — строго грифелем вверх, в граненом стаканчике слева. Бланки — тремя стопками справа: для первичного осмотра, для актов несоответствия и, самая пухлая, для служебных записок. Даже чашка с остывшим ромашковым чаем стояла на специальном пробковом кругляше, который, в свою очередь, располагался на расстоянии ровно одного указательного пальца от края стола.
Эта любовь к системе делала его идеальным инспектором 3-го класса Ведомства по Учёту, Надзору и Регламентации Бытовых Аномалий. ВУНРеБА. Само это слово звучало для Авдея Петровича музыкой. В нем слышался скрип перьев, шелест переворачиваемых страниц в архивных папках и мерное гудение охранных рун, отпугивающих от здания Ведомства несанкционированные сквозняки.
Сегодняшнее утро, впрочем, несло в себе едва уловимый аромат хаоса. Он витал в воздухе, как запах гари от неудачного алхимического опыта. Началось всё с того, что секретарь начальника, Верочка, пронеслась мимо его стола, не сказав дежурного «доброго утречка», а лишь метнув на него взгляд, полный сочувствия. Так смотрят на приговоренных к годовой сверке архива. Сердце Мышкина, обычно стучавшее в строгом ритме маятника, потеряло один удар.
Вызов в кабинет начальника, Павла Игнатьевича Боровкова, не заставил себя ждать.
— А, Мышкин! Заходи, сокол! — прогремел Боровков. Начальник был полной противоположностью Авдея. Крупный, громогласный, с пышными усами, которые жили своей, совершенно независимой от регламента жизнью. Его стол был вечным полем битвы между документами, недоеденным бутербродом и коллекцией сувенирных мини-порталов, из которых то и дело высовывалось что-то любопытное и немедленно получало щелбан.
— Вызывали, Павел Игнатьич? — Авдей Петрович вошел, инстинктивно прижав к груди воображаемый портфель.
— Вызывал Петрович, вызывал. Дело есть. Особой, кхм, заковыристости. — Боровков почесал ус и протянул Авдею тонкую, но пугающе потрепанную папку. На обложке выцветшими чернилами было выведено:
У Мышкина похолодело внутри. «Бис». Это коротенькое слово в номенклатуре Ведомства означало только одно: дело было возвращено предыдущим инспектором с пометкой «невозможно к исполнению». А такое случалось реже, чем самовозгорающиеся налоговые декларации.
— Павел Игнатьич, так ведь это дело Горемыкина. Он же после него... — начал было Авдей.
— В бессрочный отпуск пошел, знаю! — отрезал начальник. — Нервишки подлечить. Говорит, дом над ним насмехался. Представляешь? Насмехался! Заявил, что у него лестница в уме не укладывается. Будто она у него, у Горемыкина, в уме поместиться должна! Она в плане БТИ помещаться обязана, вот где!
Боровков побагровел, но быстро взял себя в руки.
— Короче, Мышкин. На этот участок на Заболотистой улице глаз положил «Строй-Магистр». Солидная контора, хотят там возвести жилой комплекс «Изумрудные башни» с централизованным астральным отоплением. А эта развалюха им как кость в горле. Нам нужно дать официальное заключение. Либо ставим на учёт, если оно хоть каким-то нашим ГОСТам соответствует. Либо... — он многозначительно поднял палец, — признаем аномалией класса «Н», нестабильной, и даём предписание на регламентированный снос. Понимаешь?
Авдей Петрович понимал. Он понимал, что его отправляют в пасть к неизвестному чудовищу с одной лишь папкой и верой в силу правильно составленного протокола.
— Задача ясна, — отрапортовал он, чувствуя, как капелька пота медленно ползет по спине, нарушая идеальный порядок его накрахмаленного воротничка.
— Вот и славно! — просиял Боровков. — Ты у нас дотошный, Петрович. Умный. Ты с этим домом не по-горемыкински, не душой, ты с ним по инструкции! По форме! Обложи его актами, предписаниями, запросами! Забюрократь его до смерти! Иди.
Выйдя из кабинета, Авдей Петрович почувствовал себя гладиатором, выпущенным на арену. Путь на Заболотистую улицу был сродни путешествию в другую реальность. Центр города жил своей, упорядоченной магической жизнью. Вот мимо проплыла персональная дождевая тучка над цветочным магазином, орошая петунии; на боку тучки тускло блестел номерной жетон ВУНРеБА. Вот мальчишка пробежал в самозашнуровывающихся ботинках (аномалия класса «Б», пошлина — три медяка в год). Всё было знакомо, учтено и занесено в реестр.
Но чем дальше автобус увозил его от центра, тем более разреженным становился воздух порядка. Заболотистая улица оказалась последним оплотом цивилизации перед бескрайними торфяными полями. Она полностью оправдывала свое название: кривая, сырая, пропахшая тиной и застарелыми тайнами.
Дом №13 стоял в самом конце.
Он не выглядел зловеще. Нет. Он выглядел неправильно. Словно его нарисовал ребенок, еще не до конца освоивший законы перспективы. Один угол казался острее, чем должен быть, крыша была неуловимо асимметрична, а количество окон, если смотреть на фасад слева, никак не хотело совпадать с их количеством, если смотреть справа. Авдей Петрович трижды обошел дом по периметру, и каждый раз его внутренний калькулятор выдавал ошибку.
«Так, спокойно, — сказал он сам себе, доставая из портфеля планшет с зажимом. — Начинаем с первичного осмотра экстерьера. Форма 12-а».
Калитка была ржавой, но не запертой. Она открылась с таким душераздирающим скрипом, что у Мышкина заныли зубы. Скрип был сложным, многотональным, и инспектор невольно отметил про себя:
Он прошел по заросшей дорожке к крыльцу. Дверь, обитая потрескавшейся кожей, выглядела древней. Никакого звонка, разумеется, не было. Авдей Петрович трижды постучал костяшками пальцев. Звук получился глухим, мертвым, будто он стучал в крышку гроба.
Он подождал минуту. Тишина.
Он постучал еще раз, уже настойчивее, вложив в стук всю мощь и неотвратимость Ведомства.
И тут дверь беззвучно, сама собой, приоткрылась. Из щели пахнуло пылью, сушеными травами и чем-то еще, неуловимо знакомым... запахом бабушкиных сказок.
— Есть кто дома? — робко спросил Авдей, заглядывая внутрь. — Инспектор Ведомства по Учёту...
Договорить он не успел. В темном коридоре, прямо напротив двери, висело старое, тусклое зеркало в почерневшей раме. И в тот момент, когда Авдей заглянул внутрь, его собственное отражение в этом зеркале подмигнуло ему и приложило палец к губам, словно призывая к молчанию.
Авдей Петрович Мышкин замер, глядя на отражение, которое явно жило собственной жизнью. В его голове, как набатный колокол, билась лишь одна мысль, единственно правильная в этой ситуации:
«Это в какой бланк вписывать?!»
Мысль о бланках была не просто панической. Она была спасательным кругом. Для Авдея Петровича любая, даже самая чудовищная аномалия, переставала быть таковой, как только для неё находилась соответствующая графа в документе. Описанное, учтенное и подшитое — значит, практически обезвреженное.
Он застыл, вцепившись в ручку портфеля с такой силой, что побелели костяшки. Его отражение — назовем его для ясности «субъект зеркальный, неустановленный» — не спешило исчезать. Оно, напротив, устроилось в раме поудобнее, чуть склонило голову набок и посмотрело на Авдея с выражением нескрываемого сочувствия. Будто не он, инспектор при исполнении, а оно, отражение, было здесь представителем власти, к которому на прием пришел очередной чудак-проситель.
Авдей Петрович судорожно сглотнул. В голове, как на старинных счетах, щелкали костяшки параграфов.
Его мыслительный процесс был прерван. Из глубины темного коридора донеслось шарканье. «Шарк, шарк». Звук домашних тапочек, старых и, несомненно, очень удобных.
— Ну чего стоишь на пороге, мил человек? Простынешь, — раздался дребезжащий, но на удивление бодрый старушечий голос. — Петрович-младший, а ну не балуй! Испугаешь гостя, компотом не поделюсь!
Субъект в зеркале тотчас принял испуганный вид, вжал голову в плечи и сделал вид, что он — самое обычное, скучное отражение.
Из темноты появилась хозяйка. Это была крохотная, высохшая старушка в ситцевом халате с цветочками, которые, казалось, были старше самого Авдея. Седые волосы были собраны в небрежный пучок, а на носу сидели очки с такими толстыми линзами, что глаза за ними казались двумя удивленными смородинками.