Дмитрий Алексеев – Диагност. Мощи Ворожея (страница 6)
– Несчастный случай, – отчеканил Сергей с горькой, язвительной чёткостью. – Будто облил на себя едкое вещество при неосторожном обращении с… с бытовой химией. Дело закрыто. Участковый был
– Значит, дело уже на особом контроле, – констатировал Артем. – Его «попросили». Уже работают те, кого в документах не бывает. – Он перевёл взгляд с Сергея на Ольгу. – Почему вы до сих пор здесь? У вас есть ресурсы уехать. Навсегда.
Они переглянулись. И в этом взгляде было не просто понимание, а какое-то странное, виноватое знание.
– Мы пытались, – тихо сказал Сергей. – В ту же ночь уехали в отель. Кате… стало хуже. Температура под сорок, бред. Она кричала, что «оно зовёт её назад, домой». Мы вернулись на рассвете. Здесь… ей стало легче. И нам… – он сглотнул, – кажется, если сбежим, оно последует. А здесь… здесь мы хотя бы видим границы клетки.
Артем медленно кивнул. Картина складывалась в чудовищный пазл. Семья, ставшая заложниками своего же страха. Дом, превратившийся в ловушку. И нечто, что использовало их ужас как питательную среду.
– Значит, нам нужна легальная ширма, – сказал он. – Для моего присутствия. Чтобы у «особых людей» не возникло вопросов. У вас были строители, подрядчики. Нужно, чтобы я числился их сотрудником. Проверка вентиляции после «инцидента». Осмотр электропроводки. Что-то в этом роде. Можете устроить?
Сергей задумался на секунду, потом кивнул, с облегчением ухватившись за конкретную, понятную задачу.
– Да. У моего партнёра есть лаборатория «Северный ветер». Замеры микроклимата, выявление вредных испарений. Я оформлю вызов. Это… правдоподобно.
– Хорошо. А теперь, – Артем указал подбородком на глухую дверь в углу гостиной, ту самую, у стены. – Что за комната?
Наступила густая, липкая пауза. Ольга отвела взгляд. Сергей прочистил горло.
– Гостевая, – сказала Ольга слишком быстро. – Там… ремонт. Штукатурка сохнет.
– Можно посмотреть?
– Конечно, – сказал Сергей, делая шаг вперёд, но его движение было каким-то замедленным, сопротивляющимся. – Только там пыльно.
Когда Сергей открыл дверь, в гостиную рванулся поток воздуха. Не холодный. Тяжёлый. Насыщенный тем самым сладковато-прелым запахом, но теперь в десять раз сильнее, удушающе-густым. Артем почувствовал, как у него перехватило дыхание.
Комната была пустой. Голые стены, свежее, слишком яркое покрытие на полу. Но это была не пустота после ремонта. Это была пустота после. Как после выноса гроба. Воздух висел неподвижным, мёртвым столбом.
Артем вошёл первым. Его ботинки гулко отдавались по ламинату. Он подошёл к стене, противоположной двери. Она была идеально ровной, свежеокрашенной. Но у самого плинтуса слой краски лежал толще, фактурнее, будто что-то старательно замазывали в несколько слоёв.
– Трещина была? – спросил он, не оборачиваясь.
– Да… штукатурка сырая, пошла пузырями, – голос Ольги прозвучал из дверного проёма. Она не вошла.
Артем достал из кармана компактный, но мощный фонарик. Включил луч и направил его вдоль плинтуса под острым углом. Свет скользнул по неровности. И тогда он увидел: под краской проступал рельеф. Не трещина. Сложный, переплетённый узор. Что-то вроде запутанных корней или извилин мозга. Он провёл пальцем по этому месту. Краска была холодной и… влажной на ощупь, будто только что нанесённой, хотя вокруг всё было сухим.
Он достал из сумки блокнот и графитный стержень. Приложил лист к стене и начал аккуратно водить стержнем. На бумаге, как призрак, проступил контур. Лабиринт. Или карта артерий. «Психографома, – мысленно определил он. – Отпечаток в материи. Сильнейшее воздействие».
И в этот момент он почувствовал на себе взгляд. Не Сергея или Ольги. Он медленно обернулся.
В дверном проёме стояла Катя. Бледная, как мел. В руках она сжимала блокнот для рисования. Она не смотрела на него. Её широко открытые глаза были прикованы к тому месту на стене, где он только что сделал протирку.
– Что ты рисуешь, Катя? – спросил Артем очень мягко, почти шёпотом.
Девочка не ответила. Её лицо было абсолютно пустым, отрешённым. Она открыла блокнот, и её рука, будто сама по себе, без участия сознания, начала двигаться. Быстро, нервно, яростно. Карандаш выводил не рисунок, а какой-то навязчивый, повторяющийся паттерн. Она не смотрела на бумагу. Она смотрела сквозь Артема на стену, и в её взгляде было не детское любопытство, а ясность. Ужасающая, бездонная ясность.
Закончив, она резко, с каким-то отвращением, вырвала лист, скомкала его в тугой шарик и уронила на пол, будто он обжёг ей пальцы. Потом, не сказав ни слова, развернулась и почти побежала вглубь дома.
Артем подошёл, поднял смятый бумажный шар. Разгладил его на ладони. На листе, в нервных, сбивчивых линиях, был тот же лабиринт корней. А в самом его центре, тщательно вырисованная, с анатомической точностью – кость. Фаланга пальца. И вокруг неё – тот самый узор, что был скрыт под краской.
Он медленно поднял голову и посмотрел на Крутовых. Они стояли в дверном проёме, прижавшись друг к другу, будто детям, застигнутым на месте преступления. На их лицах была не просто ложь. Была паника, граничащая с ужасом.
– Это тоже «от сырости»? – спросил Артем, и его голос в мёртвой тишине комнаты прозвучал как удар хлыста.
Сергей сделал шаг вперёд, пытаясь заслонить жену. – У Кати стресс! Она всё видит, она художница, у неё…
– Она видит суть, – холодно перебил его Артем. – Что было в этой комнате, Сергей? Что вы закрасили? И что заставило вашу дочь вырисовывать это с таким… знанием?
Молчание повисло густое, тяжёлое, давящее. И его разрезал звук.
Негромкий. Отчётливый. Сухой. Как костяшка по дубовому столу.
Пауза. Ровно три секунды.
Звук шёл не «откуда-то». Он шёл из стены. Прямо из-под того места, где был символ.
Ольга вскрикнула, но не громко – коротко и надрывно, как человек, которого внезапно ткнули ножом в уже зажившую рану. Она схватилась за горло. Сергей побледнел так, что губы стали синими.
– Это… – прошептал он. – Каждый день. Примерно в это время. Начинается.
Артем не сводил глаз со стены. Он достал из сумки портативный детектор ЭМП, включил его. Прибор тихо запищал. Он поднёс его к обычной стене – стрелка колебалась в зелёной зоне, фоновый шум. Он поднёс к тому месту, откуда шёл стук.
Стрелка резко, с щелчком, дёрнулась и замерла в красном секторе, зашкаливая. Она указывала не на проводку. Она указывала прямо вглубь стены, в её структуру.
– В доме есть чердак? Подвал? – спросил Артем, не отрывая взгляда от прибора.
– Ч-чердак технический… Подвала нет, цокольный этаж – котельная, сауна, – запинаясь, ответил Сергей.
– Покажите. И мне нужно остаться на ночь.
Крутовы переглянулись. В этом взгляде не было сопротивления. Была обречённость, стыд и какое-то странное, пустое облегчение. Наконец-то кто-то другой увидит. Наконец-то они не одни.
– Хорошо, – хрипло сказал Сергей. – Только… прошу вас. Будьте осторожны с Катей. Она… она уже и так на грани.
Артем кивнул, отключая прибор. Стрелка медленно отползла назад, но не до конца. В воздухе повисло слабое, едва слышное гудение, как от высоковольтной линии. Он свернул лист с рисунком Кати и убрал в блокнот.
Пазл складывался. Семья, раздавленная виной и страхом. Дом, заражённый до самых своих несущих конструкций. И нечто, что жило в этих стенах. Не призрак. Не дух. Нечто более древнее и безразличное. Нечто, что говорило на языке структуры, каркаса, кости. И оно не просто стучало. Оно отсчитывало. Время до чего-то.
А за его спиной, в гостиной, большие стрелки часов на консоли, всё так же показывавшие отставание, вдруг дёрнулись. Рывком, на целую минуту вперёд. Никто, кроме него, этого не заметил.
Игра только начиналась. И ставки, Артем чувствовал это кожей, были куда выше, чем спасение одной испуганной семьи. Речь шла о целостности самых основ. И его собственный, ноющий каркас уже подавал сигналы тревоги.
Глава 3
Тишина после их исповеди была неправильной. Она не была покоем. Это была тишина пациента, ждущего вердикта, когда врач перебирает рентгеновские снимки. В ней стоял привкус старой, застарелой вины, и Артем знал, что рана вскрыта, но не прочищена. Инфекция дышала прямо в лицо. Теперь предстояла ночь – первая диагностическая битва, где оружием станет не столько знание, сколько внимание.
Вечерний ритуал был похож на изощрённую пытку нормальностью.
Ужин в столовой с панорамными окнами в чёрное нутро леса. Ольга приготовила лосося – движения её рук были выверенными, как у хирурга на автопилоте, но взгляд скользил мимо тарелок, цепляясь за тени в углах. Она трижды поправляла уже идеально лежащие ножи, и каждый раз её пальцы касались стали с отвращением, будто это были не столовые приборы, а кости.
Сергей разливал вино, шутил о новых заказах. Его смех взрывался резко, не к месту, и обрывался, словно ему перерезали горло. Он смотрел не на жену, не на гостя. Его взгляд уплывал в чёрное зеркало окна, где отражались не они, а три напряжённых силуэта в золотой клетке, за которой клубилась бездна.
Катя молча ковыряла еду. Она не смотрела на Артема с любопытством. Она его сканировала. Взгляд её, слишком взрослый и пустой, скользил по его рукам, сумке, лицу, выискивая слабину. Понимает ли он? Или он просто очередной взрослый с игрушками, который сгинет, как и все? Её левая рука лежала на скатерти. Указательный палец выводил бесконечный, нервный зигзаг – не рисунок, а судорожную кардиограмму страха.