Дмитрий Алексеев – Диагност. Мощи Ворожея (страница 7)
Артем играл свою роль – специалиста по «энергетическому аудиту». Он задавал безобидные вопросы, а сам фиксировал всё в блокноте. Не только слова. Язык тела. Разрывы.
– Вам не холодно? – неожиданно выпалила Ольга, вздрогнув от звука собственного голоса. – Я… я всё время мёрзну. Даже сейчас.
– В комнате плюс двадцать два, – тут же, автоматом, отчеканил Сергей, словно зачитывал замер с дисплея. – Термостат исправен.
– Это не в комнате, Серёж, – её голос стал тонким, надтреснутым. – Это… внутри. В костях мёрзну.
Она поймала взгляд Артема и покраснела, будто пойманная на чём-то постыдном. Он лишь кивнул, делая пометку: «Субъективное ощущение холода. Локализация – скелет. Психосоматика или прямое воздействие?»
После ужина, когда Катя, не сказав ни слова, растворилась наверху, Артем попросил провести вечерний обход с приборами. Крутовы согласились с видом обречённого облегчения – им не хотелось оставаться наедине в гостиной, где каждый уголок теперь казался обвинением.
Он прошёлся с детектором ЭМП. Гостиная, кухня, прихожая – фон в норме. Лишь у большого зеркала стрелка дёрнулась, замерла и снова упала, будто что-то быстро проползло за стеклом. Но в гостевой комнате, у закрашенной стены, прибор завыл. Тонкий, противный звук, как сигнал тревоги. Стрелка врезалась в красный сектор и залипла там, указывая прямо в центр стены, туда, где был символ. На экране осциллографа плясала синусоида с частотой 7.8 Гц – граница тета-ритма, состояние между сном и бодрствованием, где рождаются кошмары.
Артем установил на треноге чувствительный диктофон, настроенный на инфразвук, направив микрофон на стену. Потом достал из сумки бархатный свёрток.
– Что это? – голос Ольги прозвучал с порога. Она не вошла, будто комната была обнесена невидимой колючей проволокой.
Он развернул бархат. На ладони лежал старый медный складень с потускневшей эмалью и крошечным рельефным крестом. Рядом – пузырёк из тёмного стекла с сургучной печатью.
– Психометрические маркеры, – пояснил он. – Предметы с сильным культурным или сакральным зарядом. Индикаторы. Если здесь есть ритуальный след или сильная эмоция, вшитая в место, они могут его… проявить. Вызвать реакцию.
– Это опасно? – в голосе Сергея прозвучала не тревога, а холодный, деловой расчёт рисков.
– Для нас – нет. Для феномена – как стук по улью. Тихий улей проигнорирует. Агрессивный – ответит. Мне нужна его реакция. Чтобы понять его природу.
Он поставил складень на подоконник. В тот же миг в пузырьке с «тихой» водой (из источника под разрушенной церковью) поверхность задрожала, покрылась мелкой, частой рябью, будто от падения невидимой капли. Артем замер, наблюдая. Рябь улеглась. Он поставил пузырёк на пол, прямо у плинтуса под холодным пятном.
Из-за стены, из глубины, донёсся один-единственный, оглушительно-глухой УДАР. Не стук. Именно удар, будто в стену врезался тяжёлый мешок с песком. Пыль сдвинулась с плинтуса.
Ольга ахнула, отпрянув в коридор. Сергей побледнел, его пальцы вцепились в косяк.
– Это… оно всегда так? – спросил Артем ровно, хотя по спине у него пробежал ледяной пот.
– Нет… – прошептал Сергей. – Это… впервые.
«Реакция есть. Агрессивная, немедленная. Конфликт с символикой. Не языческая, не природная сущность… Что-то, что знает этот символ и ненавидит его», – пронеслось в голове Артема.
К десяти вечера дом погрузился в тягостное, настороженное затишье. Семья разошлась по спальням наверху. Артему отвели комнату для гостей на первом этаже – безликую, с диваном-кроватью, пустым шкафом и окном на ту самую старую сосну. Соседняя стена была общей с той, проклятой комнатой.
Перед тем как лечь, он провёл свой ритуал. Не магический. Гигиенический. Расстелил на полу тонкое шерстяное одеяло – изолятор от вибраций. Рядом разложил диктофон, фонарь, блокнот. На подоконник, в изголовье, поставил маленькую, потёртую иконку-складень. Не для молитвы. Это был якорь. Психолингвистический архетип порядка, структуры, защиты. Противовес хаосу. Он смотрел на неё минуту, замедляя дыхание, выстраивая в уме стены, пол, потолок своей личной крепости.
Он выключил свет и лёг в темноте, но не спал. Сначала были обычные звуки: скрип балок, завывание ветра в трубе. Потом они стихли. Наступила иная тишина. Глубокая, густая, вязкая. Из-под двери, из коридора, пополз запах. Не просочился – пополз, как туман. Тяжёлый, удушающий смрад промёрзлой земли, смешанный со сладковатой гнилью трухлявого дерева. Он лип к коже, застревал в горле, вызывая рвотный спазм.
Артем медленно поднялся, подошёл к двери. Не открыл. Приложил ладонь к дереву. Оно было ледяным, будто дверь вела не в коридор, а в морозильную камеру. В комнате было тепло.
Из-за двери донёсся звук. Медленный, влажный скрежет, будто тяжёлый валун трут о гнилую колоду. И под этот фон – ритмичные щелчки. Чёткие, отрывистые.
Тук. Тук-тук. Пауза. Тук.
Стук костяных пальцев. Но теперь он шёл не из стены. Он шёл из самого коридора, прямо за дверью.
Артем не шелохнулся. Холодная гиря страха упала в живот, но он мысленно разобрал её на части: дрожь в руках – адреналин, влияние на мелкую моторику; холодный пот – реакция вегетатики. Он наблюдал. Запах усиливался. Сквозь щель под дверью проползла тонкая струйка тумана – не белого, а грязно-серого, плотного, как дым после пожара.
И тогда его взгляд упал на окно. Ночное стекло стало чёрным зеркалом. В отражении он увидел свою фигуру у двери. И ещё одну.
В углу комнаты, у пустого шкафа, стоял силуэт. Высокий, неестественно худой, с пропорциями, ломающими перспективу. Он не двигался. Просто стоял, повёрнутый лицом к Артему в отражении. Черты разглядеть было невозможно – только сгусток более глубокой, всасывающей темноты. Осознание было леденящим: физически обернувшись, Артем видел пустой угол. Призрак существовал только в отражении.
Он медленно повернул голову, глядя прямо в угол. Никого. Стекло книжного шкафа тускло отражало противоположную стену. Он посмотрел назад в окно. Силуэт стоял на месте, но теперь его «голова» была слегка наклонена, изучающе. В этот момент запах за дверью достиг такого накала, что у Артема запершило в горле, а в ушах загудело, как в самолёте при посадке.
Он отвернулся от окна, сделал шаг к своему «ложу» за диктофоном. И услышал шаги.
Не на улице. На лестнице. В доме.
Лёгкие, босые шаги. Они спускались медленно, с неестественной паузой на каждой ступеньке. Раз-два-три… пауза. Раз-два-три… Артем приник к щели под дверью. В полоске света от ночника в коридоре промелькнули бледные, почти синеватые ступни в пижамных штанах. Катя.
Она шла не на кухню. Она шла, как сомнамбула, прямо к его двери. Её лицо было расслабленным, маска сна. Но её руки… Левая рука была прижата к груди. Пальцы правой – сжимались и разжимались в воздухе, отбивая тот самый, чёткий ритм: Тук. Тук-тук. Пауза. Тук. В такт этому движению в ключице Артема вспыхнула знакомая боль – не ноющая, а отчётливая, пульсирующая, будто кость отзывалась на зов.
Она остановилась перед его дверью. Её полуприкрытые глаза, казалось, смотрели сквозь дерево прямо на него. И она заговорила.
Голос был не её. Низкий, гортанный, с хрипотцой и какими-то древними, горловыми раскатами. Язык был славянским, но искажённым, архаичным, будто речь лили сквозь сито веков.
«…кость от кости… да отпадет… и дух от нея да отойдет… а память костяную… во тлень земной… да вгоним…»
Её рука с сжатыми пальцами поднялась, будто указывая на стену за спиной Артема.