Дмитрий Алексеев – Диагност. Мощи Ворожея (страница 4)
– Помню, – сказал Артем нейтрально, без интонации. – Вы написали.
– Ты видел… фото? – Голос сорвался на полуслове, словно слово «фото» было раскаленным углем.
– Видел. Где пострадавший сейчас?
– В больнице. В областной. Он… живой. Врачи в ступоре. Говорят, клинически – кома, но… глаза двигаются. Он всё видит, я уверен. И рука… кость… она иногда стучит. Сама. Самопроизвольно. Тихий, сухой звук, как… как каблук по паркету, но пустой.
Артем закрыл глаза, представляя сцену: белая палата, монотонное пикание аппаратов, и это… тиканье. Не сердца. Кости. Не психоз, не массовая галлюцинация. Физический, измеримый артефакт. Изменение плоти с сохранением функции? Нет, не функции. С побочным эффектом. Это меняло дело. Это было серьезнее.
– Кто он?
– Бизнес-партнер…Гостил у нас дома, … мы с женой уехали за дочерью, забрать от бабушки, вернулись под утро и застали… это. Артем, это не… это не то, что тогда было у Окунева. Это не баловство и не мошенничество.
– Опишите дом. Не интерьер. Ощущения. Что чувствуете, когда заходите или пребываете там.
На том конце провода задышали тяжело, будто человек бежал, хотя, вероятно, просто сидел в своей дорогой машине, сжав телефон.
– Холодно. Постоянно, даже с работающим отоплением на полную. Не температура воздуха, а… холод изнутри. От стен. От предметов. Зеркала. Жена везде их развесила, дизайнерская задумка. Но иногда… иногда в них видишь не то. Не себя. Мельком, краем глаза. Как будто кто-то стоит за тобой, но отражение его ловит, а в реальности – пусто. И часы. Все часы в доме отстают. Мы сверяли по спутнику.
Артем потянул к себе блокнот с черной, потрескавшейся клеенчатой обложкой и вывел четким, убористым почерком:
– Что еще? Звуки? Запахи? Не те, что всегда, а те, что появляются.
– Стук. По ночам. Не громкий. Сухой, дробный. И запах. Влажной, промерзшей земли. И старого, гнилого дерева, как в заброшенном погребе. Его нет, а потом он есть, и так сильно, что першит в горле.
«Стук. Запах тлена и дерева (разложение + целлюлоза). Отставание времени. Локальное изменение материи», – мысленно нанизывал симптомы Артем, как бусины на нитку, выстраивая пока призрачный, но уже пугающий диагноз. Картина начинала вырисовываться, и она не была похожа на простую инфестацию духом-одиночкой. Это было глубже, системнее. Как рак, поразивший не орган, а сам принцип организации.
– Остальное не по телефону, – тихо, почти шепотом сказал Крутов. – Приезжай. Посмотри сам. Деньги… я заплачу любые.
– Деньги – фиксированные. Остальное мне важнее, – Артем бросил взгляд на карту на стене, на три красные булавки. Одна из них была совсем рядом с предполагаемым местом «Лесной Сказки» – случай трехлетней давности. Возможно, не совпадение. – Я буду через три часа. До моего приезда не трогайте зеркала. Не пытайтесь «очищать» дом сами святой водой, солью или чем еще. И, ради всего святого, не зовите местного батюшку или «целительницу» из газеты. Вы только раздразните это, внесете новую переменную в уравнение, и я потом буду разгребать последствия вдвойне, надо действовать аккуратно.
Он повесил трубку, не дожидаясь ответа. Его лицо в сером, безрадостном свете зимнего энского утра, пробивавшемся сквозь грязное стекло, было сосредоточено и печально. Не печалью сострадания, а печалью старого солдата, видавшего виды, который снова созерцает, как над горизонтом сгущаются знакомые, ядовитые тучи.
Он подошел к карте, взял новую, матово-черную булавку из жестяной коробки и воткнул ее точно в то место, где, по его расчетам, должен был находиться коттеджный поселок «Лесная Сказка». Черный – цвет неизвестного, нераспознанного агента. Цвет потенциальной системной инфекции, способной к метастазам. Около семи лет назад он завёл эту карту. Сначала как схему местного фольклора. Потом она стала картой боли. Не личной, а той, что просачивалась сквозь трещины в реальности. Он не был альтруистом. Эта работа – диагностика аномалий – была для него единственным способом доказать самому себе, что мир, даже сломанный, подчиняется хоть какой-то логике. Что в хаосе можно найти причинно-следственную связь. Это была его защита от безумия, которое он однажды увидел в горячих точках и которое, как он подозревал, было лишь слабым отголоском того, с чем он столкнулся теперь. Он чинил мироздание по кускам, чтобы не сойти с ума от его несовершенства.
Потом он повернулся к буфету, открыл один из нижних ящиков, который шел тяжело, с протестом древесины. Там, на сером сукне, лежали не священные реликвии, а рабочие инструменты хирурга аномалий. Цифровой диктофон с внешним, приземистым микрофоном в противоветровой оплетке. Модернизированный детектор ЭМП с возможностью записи спектра в память. Компактная инфракрасная камера старого образца, но с отличной для своих лет чувствительностью. И отдельно, в футляре от скрипки, выложенном выцветшим бархатом, – два предмета, которым он доверял больше электроники: старый, простой латунный компас с тяжелой крышкой (его стрелка могла реагировать не только на север, но и на иные «направления»), и небольшой молоточек с костяной, пожелтевшей от времени ручкой, найденный на раскопках где-то под Рязанью. Артем взял молоточек, взвесил его в руке, ощутил холод кости и идеальный баланс. Им можно было простукивать стены, двери, полы. Иногда стены отвечали не так, как должны.
Он начал собирать объемную холщовую сумку цвета хаки, которая служила ему уже лет десять. Приборы, блокноты, набор ручек, пачка сигарет «Солярис», термос. Оделся методично: поверх свитера – темная, потрепанная дубленка без ярлыков, на ноги – тяжелые, натирающие до мозолей, но непробиваемые ботинки на толстой подошве, которую не пробьет ни гвоздь, ни острый камень, ни… что-то иное.
В кармане дубленки у него всегда лежал складной нож с крепким клинком, но не как оружие, а как инструмент – перерезать, вскрыть, обточить и стёртая до бледности фотография, сложенная вчетверо. На ней не было лиц – только три силуэта на фоне слепящего высокогорного солнца. Артем давно перестал её разглядывать. Она была талисманом-напоминанием: каждая новая трещина в реальности когда-то начиналась с чьей-то одной, казалось бы, маленькой ошибки.
Артем не сражался с тварями в прямом смысле. Он проводил хирургические операции на реальности, вскрывал абсцессы инородного присутствия, накладывал метафизические швы. А для операции, даже самой тонкой, нужны скальпели.
Перед выходом он подошел к окну, прислонился лбом к холодному стеклу, посмотрел в серое, низкое, как потолок подвала, небо Энска. Где-то вдали, над трубой старой котельной «Северная», клубился густой, желтоватый дым, который ветер растягивал по крышам, сливая с такими же свинцовыми облаками. Городок жил своей обычной, сонной, невежественной жизнью: где-то хлопали дверьми, заводились «Жигули», в подъезде плакал ребенок. Он не знал, что у него под боком, в этом анклаве сытого благополучия, открылась трещина. Не трещина в стене, а трещина в самой ткани вещей. И что есть только один странный, нелюдимый человек на третьем этаже «хрущевки» в «Солнечном», который умел такие трещины если не зашивать наглухо, то хотя бы диагностировать, изолировать и, ценой неимоверного напряжения, накладывать временную заплатку.
Артем вздохнул, поправил лямку сумки на плече, ощутив привычную тяжесть. Он вышел, щелкнув тяжелым, самодельным замком, который издавал звук, похожий на срабатывание затвора. В подъезде пахло сыростью, вареной капустой, мышами и старостью – знакомый, густой, человеческий запах бедности и быта.
Ему предстояло отправиться туда, где пахло иначе. Влажной, мерзлой землей и старым, трухлявым деревом. Где время текло медленнее. И где в тишине дорогих стен стучали по дереву костяные пальцы чего-то, что ждало своего часа, своего диагноста, и, возможно, своего исцеления – или своей жертвы.
Глава 2
Инструкция была скупой, как и всегда. «Приезжайте, посмотрите сами». Артем давно перестал верить словам. Он верил следам – на стенах, в воздухе, в дрожании зрачка. Долгий звонок Крутова оставил в ухе тот же привкус, что и фотография в почте: холодный, металлический, костяной. Теперь нужно было вдохнуть запах места. Поставить диагноз по его выдоху.
Дорога до «Лесной Сказки» заняла чуть больше двух часов. Его «Нива», скрипя всеми суставами, ползла по раскисшей трассе, обгоняя скелеты подсолнухов и деревеньки, вросшие в землю, как старые зубы. И вот – резкий контраст. Свежий асфальт, ведущий к островку претенциозного благополучия, будто вырезанному из глянцевого каталога и наклеенному на убогий пейзаж. Артем ощутил знакомое раздражение. Такие места были пустыми, они не имели иммунитета. Идеальная питательная среда для инфекции.
Он заглушил двигатель. Тишина, навалившаяся сразу, была не мирной. Она была внимательной. Воздух здесь был холоднее, чем в городе – не морозный, а тонкий, разреженный, будто его выкачали и заменили на что-то стерильное. И под ароматом хвои и свежей щепы – тот самый, едва уловимый шлейф. Запах влажной, промерзшей насквозь земли и сладковатой гнили. Запах лесной подстилки, которой никогда не видеть солнца.