Дмитрий Алексеев – Диагност. Мощи Ворожея (страница 3)

Комната была храмом хаотичного знания. Центром алтаря служил огромный письменный стол из темного, почти черного дуба, явно старинный, вывезенный, вероятно, из какого-нибудь разоренного дворянского гнезда. У него были потайные ящики, которые не открывались уже лет пятьдесят; иногда ночью Артему казалось, что он слышит тихий стук из-за одной из филенок. На столе царил организованный беспорядок. С одной стороны – ноутбук с матовой пленкой на экране, убивающей блики, к нему – внешний монитор с потрескавшейся пластиковой рамкой. Провода, оплетенные в черную тканевую изоляцию, спускались к блоку бесперебойного питания и странным самодельным приборам в серых пластиковых корпусах с мигающими красными и зелеными светодиодами. Рядом, как верный пес, лежал старый, советский осциллограф «С1-70», тяжелый, как кирпич, но исправный. Артем доверял аналоговой технике больше цифровой – её сложнее сбить с толку «тонкими» воздействиями. Стрелка или луч на экране не соврут.

Но истинной душой места были книги. Они не стояли в порядке, они жили здесь. Они теснились стопками на столе, угрожая опрокинуться, лежали на двух грузовых деревянных поддонах, заменявших книжные полки, набивались в старый буфет с выщербленными стеклами, за которыми виднелись смутные тома в потрепанных переплетах. Здесь царил принципиальный, почти воинствующий эклектизм. Потрепанный советский учебник «Общая геология» с диаграммами разломов коры соседствовал с дореволюционным изданием «О демонах и отогнании их» в кожаном переплете, протертом до блеска чужими пальцами. Том Норберта Винера «Кибернетика» лежал поверх детской сказки «Чёрная курица, или Подземные жители» Погорельского, как будто между ними была тайная связь. Желтая брошюра методичек по технике безопасности на атомных электростанциях образца 1984 года прикрывала древний, пахнущий ладаном, воском и пылью «Номоканон». На отдельной полке, как в карантине, стояли ровные стопки школьных тетрадей в синих обложках – архивы городской газеты «Энский вестник» за 50-80-е годы, которые он годами собирал по помойкам, чердакам и развалам заброшенных библиотек, страницу за страницей впитывая хронику обыденного, за которой иногда проступали контуры чего-то иного.

На стене над столом висели два предмета, определявшие полюса его вселенной. Слева – простой деревянный крест, без распятия, темный от времени и рук, грубо сработанный. Справа – большая, старая карта Энского района на плотной бумаге, испещренная пометками шариковой ручкой, булавками с разноцветными головками и запутанными соединениями из красной швейной нитки, закрепленной крошечными гвоздиками. Это была карта «болезней». Легенда хранилась в его голове: синие булавки – слухи, байки, городской фольклор. Желтые – подтвержденные, но неопасные аномалии (пропажа мелких вещей, стуки, чувство наблюдения). Красные – точки, где было «плотно», где реальность истончилась и требовала вмешательства. Таких было всего три за пять лет. Теперь, он чувствовал, появится четвертая.

Артему было лет тридцати пять, но энская жизнь и его род занятий наложили на него отпечаток иной, нежели просто возрастной. Он не выглядел изможденным или больным. Скорее – вымытым, выветренным, как камень на берегу, долго полируемый абразивом нездешних ветров. Лицо с резкой линией скул и твердым, упрямым подбородком. Кожа бледная, будто лишенная привычки к солнцу. Глаза серые, цвета мокрого асфальта, слишком внимательные и усталые. Взгляд цепкий, аналитический, но без живого огня, как у человека, который постоянно вслушивается не в слова собеседника, а в фоновый шум, в тиканье невидимых часов, в гулы за границами слышимого. Он смотрел на мир как диагност на симптомы, отсекая эмоции как помеху. Волосы темные, коротко стриженные, уже с щедрой, ранней проседью на висках и в бородке, которую он подбривал, но не сбривал полностью, – она придавала лицу нечто аскетичное, почти монашеское. Одевался он во всё темное и простое, почти униформу: сегодня это были черные тренировочные штаны из дешевого трикотажа и такой же толстый, просторный свитер с высоким воротником, скрывавшим шею. На ногах – грубые шерстяные носки. Ни ярких цветов, ни логотипов, ничего лишнего, что могло бы привлечь ненужное внимание или помешать в тесном пространстве.

Он прошел на кухню – узкую, с окном во все тот же двор-колодец, поставил на плиту закопченный эмалированный чайник с отбитым носиком. Газовая колонка с грохотом и шипением взвыла синим, коптящим пламенем. Пока вода грелась, он вернулся в комнату и ткнул кнопку на ноутбуке. Машина загудела вентиляторами, монитор ожил. Заставка – не что-то эзотерическое, не пейзаж, а просто глубокий, матовый черный экран. Артем ненавидел визуальный мусор. Любая лишняя деталь – потенциальный проводник, точка входа для чего-то нежелательного.

Он сел, и рука машинально потянулась к пачке дешевых сигарет марки «Солярис», валявшейся на краю стола среди радиодеталей. Пальцы сжали смятую пачку, почувствовали шорох фольги, и тут же, с резким движением, он отшвырнул ее в угол, где та упала в картонную коробку с хламом. Бросил два года назад, но мышечная память, память стресса и необходимости чем-то занять руки в моменты ожидания, была сильнее. Вместо этого он запустил на компьютере программу-спектрограмму. На экране зазмеилась зеленая линия, реагируя на фоновый гул – гул города за стенами (редкие машины на «Солнечном»), гул старой проводки в стенах, тихий, едва уловимый гул земли под ним, который он научился выделять из общего шума. Это была базовая линия. Норма. Пульс места. Он сверил показания со стрелкой самодельного детектора ЭМП на столе – та замерла в пределах зеленого сектора, лишь слегка вздрагивая от сетевых помех. Спокойно. Пока.

Чайник засвистел пронзительно, перекрывая на секунду все остальные звуки. Артем заварил в большой жестяной, потертой кружке с надписью «Слава Труду!» крепкий, как деготь, чай, купленный на развес у таджиков на рынке, и вернулся к столу. На экране уже был открыт почтовый клиент с единственным подключенным ящиком. Одно новое письмо. От «S.Krutov». Тема: «Консультация. Срочно». Прикреплен один файл – фотография.jpg.

Артем щелкнул по файлу. Фотография открылась, заполнив черный экран. Качество среднее, смазанное, сделано на телефон в полутьме. Интерьер. Безвкусно богатая, новая гостиная: светлые стены, кованые полки с декоративными бутылями, камин с искусственными поленьями, много зеркал. Ковер светлый, почти белый, пушистый. И на нем…

Артем, не моргнув глазом приблизил изображение, заставив цифровой шум поплясать. На ковре, в неестественной, вывернутой позе, лежал мужчина лет пятидесяти. Лицо застыло в немой гримасе чистого, животного ужаса, глаза открыты, широко, слишком широко, и в них, даже на плохом снимке, читалось не отсутствие сознания, а его пленение. И правая рука, от кисти почти до локтя, была лишена плоти. Чистая, белая, будто отполированная до глянца кость. Ни крови. Ни следов борьбы, разрывов, разбрызганных капель. Как будто плоть аккуратно растворили, испарили или сняли, как чулок, оставив подлежащую структуру идеально нетронутой. Костяные пальцы были неестественно согнуты, застыв в последнем спазме. Казалось, они вот-вот пошевелятся, издав тот самый сухой щелчок.

Он откинулся на спинку старого венского стула, который жалобно скрипнул под ним. Глаза его, уставшие и отрешенные секунду назад, теперь смотрели на фотографию с холодным, хирургическим интересом. Ни отвращения, ни страха – только аналитический азарт. Он взял кружку, сделал глоток обжигающего чая, ощутив, как тепло растекается по холодному внутри.

Данных мало. Фото – это лишь симптом. Нужны пробы, замеры на месте, история. Без этого любая догадка – гадание на кофейной гуще. Именно на этой гуще, – подумал он с горькой усмешкой, – он и строил свою карьеру последние десять лет. Карьеру, которую пришлось вести в тени, потому что официально таких проблем не существовало. Существовали «особые отделы», протоколы «техногенных инцидентов» и тихие специалисты в штатском, которые не лечили, а изолировали – часто вместе с жертвами и свидетелями. Он предпочитал работать быстрее них.

В этот момент зазвонил телефон. Не мобильный, а старый, проводной, дисковый аппарат кроваво-красного цвета, стоявший на краю стола, как реликт иной эпохи. Его звонок был резким, дребезжащим, металлическим – настоящий звук тревоги из прошлого, который нельзя проигнорировать или сбросить. Артем посмотрел на него, как смотрят на не вовремя пришедшего, но ожидаемого гостя. Потом медленно, давая кольцу прозвучать дважды, снял тяжелую, липкую от пыли трубку.

– Алло.

– Артем? – Голос в трубке был мужским, напряженным до предела, голосом человека, который держится за последние крохи самообладания тонкой леской воли. Дыхание прерывистое, сдавленное. – Это Сергей Крутов. Мы с тобой… мы встречались пять лет назад. На даче у Окунева.

Артем молча прокрутил в памяти внутренний каталог, холодный и безоценочный. Дача Окунева. Лет пять, может, шесть назад. Мелкая, меркантильная пакость: подсадной «полтергейст» (магнитофон в подполе и электромагнит) из-за спора за земельный участок. Он тогда быстро разобрался, показав перепуганному хозяину подброшенный в печную трубу самодельный резонатор. Крутов был там как друг Окунева, наблюдал со стороны. Запомнился не испугом, а глазами – слишком умными, слишком жадными до объяснений, которые выходили за рамки предложенного. Задавал вопросы о природе «остаточных явлений».