Дмитрий Агалаков – Наследник земли Русской (страница 19)

– Вот это разговор, – кивнул Добрыня, у которого даже слюнки потекли. – Вот это встреча. И никто на тебя косым глазом не смотрит. Как в злой степи-то, – уже не зло, но весело добавил он.

Пировали заполночь. Василий и Митька рассказывали о долгом изнурительном плене, когда за тобой каждый день пригляд да хвосты. Но, кажется, Митька не больно горевал, он привез с собой из Орды любовь. А вот княжич Василий едва скрывал всю горечь и боль, которая неожиданно нахлынула на него именно теперь. В дороге он отвлекался от своей потери, о другом думал, а теперь все вернулось, нахлынуло, завертело по-своему, топить стало в себе. С головой топить, что и глотка воздуха лишний раз не сделаешь, не вынырнешь из той черной пучины. Только вниз иди, будто камень у тебя двухпудовый к ногам привязан. Но так оно и было. И камень был, и горечь и боль то и дело застилали глаза, когда он думал, что его Насима сейчас могла бы сидеть рядом и миловаться с ним ночами. А лежит она под неведомой березой у неведомого степного озера, и никто и никогда не узнает, где ее могила. И даже он, Василий, пожелай, никогда бы не нашел то далекое место. Как же жестока жизнь, как жестока судьба человеческая…

– Чем вы занимаетесь тут зимой, владыка? – отпивая крепкое вино из кубка, спросил Добрыня у хозяина замка и всей молдавской земли. – Среди этих гор и лесов? Вы не воюете. Вас все сторонятся, слава Богу. Куда силушку богатырскую отпускаете?

– Охотимся, конечно, – запивая вином окорок, ответил Мушат.

– На кого?

– На кого? – удивился тот. – На кабана и медведя, на волка и зубра.

– А что делаете летом? Как живете?

– Охотимся, конечно! На кого, спросишь? На кабана и медведя, на волка и зубра.

– А осенью?

– Так мы своим привычкам не изменяем, Добрыня! – уже смеялся вовсю Мушат. – И осенью тем же заняты. А весной оружие правим и точим. Враги нас боятся и носа не кажут – все для охоты!

Все засмеялись вместе с ним, покатывался со смеху и Добрыня. И впрямь, ну что за вопрос? Что еще делать государю, который отпугивал врагов одним только взглядом. И враги которого только и остались – кабан да медведь, волк да зубр.

– А кто из них страшнее? – поинтересовался Добрыня.

– Волка мы бьем потехи ради и чтобы не вырезал живность вокруг. Это наша забота – ее бить и резать. На кабана охотимся с рогатиной, чтобы смелость и удаль свою показать. Да и кабаний окорок тоже добрый приз. Хотя вонюч кабан! – поморщился господарь Молдавии. – Его слуги любят. Я так больше поросят ценю на серебряном блюде, – кивнул он на одного из румяных поросят, уже частью разделанных, живописно украшавших стол. – Медведь, коли разбушуется, он пострашнее кабана будет. Но медведь шкурой своей хорош, не только мясом. И никакой рогатиной его не возьмешь – любого сомнет. Его умелые лучники в глаз и шею бьют, а лучше – сразу в оба глаза. А потом в железную сеть и обухом по голове. И совсем иное дело – зубр. Это – священное животное в наших местах. Его мы убиваем с уважением, с молитвой на устах. Но прежде вызываем на поединок.

– Как это? – удивились русичи.

– Трубим в рога что есть мочи и видим – зубр. Глаза кровью налиты, рога, как у хозяина преисподней. Из пасти пар. А ведь он траву ест и безобиден для человека. Пока тот не насолит ему. Тут – берегись! И тогда вызывается самый смелый рыцарь и с копьем идет на него. А коли захочет, с топором или мечом. Тут увернуться нужно вовремя, когда зверь нападает, чтобы на рога зубра не попасть. Так подкинет, да с десяток раз, что все потроха наружу вылезут. С зубром – это как поединок двух воинов. Многих смельчаков зубры побили. Поражать его нужно сбоку – и сразу в сердце. Тогда – победа.

– Дела-а, владыка, – крепко отпивая вина, качал головой Добрыня. – Такого я никогда не забуду – поединок с быком! Вот бы на Русь такую науку привезти, а, Митька? Амира?

– Я больше про медведя думаю, – ответила охотница. – Как в глаз ему попасть. А ведь я могу! Владыка…

– Да, дева?

– А когда на охоту пойдем?

Петр Мушата оглядел русских воинов, но те согласно закивали головами, мол: о-о, ей только дай поохотиться! Это она мастерица!

– Сам в деле ее увидишь, владыка, – подтвердил Добрыня. – Лучше ее лучника я и не видал.

– Доброе дело, – согласился Петр Мушат. – Завтра отдохнете, а вот послезавтра нам мои егеря охоту и устроят. Вдоволь потешимся!

Глаза Амиры уже горели азартом.

– Буду ждать послезавтра, владыка!

Петр Мушат кивнул:

– Начнем с волков и кабанов, а потом и медведя найдем для тебя, дева. Сам хочу поглядеть, какова ты в деле.

Пир шел горой. Хозяин замка и всего молдавского государства, как и все остальные, разгоряченный домашними винами, то и дело возносил свой кубок за Русь и Молдову, за Дмитрия Ивановича, великого московского князя, но в первую очередь за веру православную. И с радостью поднимали кубки его уставшие и такие счастливые гости. Точно дом родной обрели они в считанные часы.

Несомненно, принимая именитого беглеца, Петр Мушат хотел угодить московскому князю Дмитрию. А хотел угодить, потому что видел в нем, православном государе, возможного союзника на великих просторах центральной Европы, в которой именно теперь, в эти месяцы происходило столь многое, что этим событиям суждено будет изменить политику на целые столетия вперед. Об этом Василий узнает уже скоро, но пока что он слушал заздравные тосты вполуха и терзался своими думами.

– Набросьте шубы – на балкон выйдем, – сказал вдруг Петр Мушат. – Сейчас луна-то полная – всю округу увидите в серебре да золоте. Ночь-то на удивление ясная! Сам Господь для вас, гостей моих дорогих, расстарался!

Гости оделись, поднялись по лестнице и вышли за хозяином на широкий балкон его башни. И вдруг высоченные окрестные горы, которые так поразили всех, особенно Амиру, когда они ехали по ущельям, и снег на которых так и сверкал в свете яркий луны, оказались низкими. И стали видны другие горы, за ними, волнами наплывавшие сюда, и несть им было числа, так и уходили они, укрытые косами темных лесов и белыми лоскутами снега, к горизонту.

– Хорош мой добрый медвежий угол, а? – с гордостью спросил Мушат.

– Еще как хорош! – горячо ответил Добрыня, не отпускавший кружку с вином. – Очень хорош, господарь. У нас на Руси – всё поля да перелески, леса да болота. – Таких гор днем с огнем не сыскать. И камня у нас маловато. Оттого и строим крепости деревянные. А они горят хорошо, особливо под татарскими стрелами, – посетовал он. – Дмитрий Иванович, отец Василия, впервые Московский кремль каменным отстроил. И тот собака-Тохтамыш умудрился испоганить. Ну так что с поганого взять? – Он вдохнул зимний воздух полной грудью. – А замок у тебя – загляденье! Не видали мы таких прежде.

Петр Мушат был доволен словами гостя.

– Башня эта, – он похлопал по перилам балкона, – мое орлиное гнездо. Я сюда еще мальчишкой бегал, часами мог на горы и небо смотреть. Тут же мой отец родился. Медвежьим этот замок и зовется. Родовое гнездо Мушатов. Люблю эти горы. Здешних жителей, великих гордецов, охотников, тоже люблю, – признался он. – Смелые, сильные, вино и сыры любят. Ну в точности как я!

И рядом и далеко отсюда перекликались протяжным воем на зимнюю луну волчьи стаи. Звала ночных зверей холодная луна, тянула к себе. Амира к каменным перилам балкона подходить боялась, пока Митька не взял ее за руку и не сказал:

– Да ладно тебе, ты же ничего не боишься. Ну? – и сам потянул ее за собой.

– Да мы же под облаками почти, – воспротивилась молодая женщина. Она подняла голову: – Вон они текут – сизые. – Тяжелые зимние облака и впрямь текли почти над шпилями замка. – Рукой же дотронуться можно, Митя…

– Загляни вниз, а то так и будешь бояться, – совсем по-взрослому сказал Митька. – Помню, в детстве одного темного лесного угла я боялся, обходил его стороной, потом признался в этом отцу, а он дал мне двух своих дружинников и сказал: «Пройди с ними этот путь». И я прошел через ту темноту.

– И что же?

– Полегчало, милая. Перестал бояться. И ты подойди, – потянул он ее за руку. – И вниз посмотри.

Амира с замирающим сердцем подошла к перилам балкона и посмотрела вниз, потом отшатнулась.

– Голова закружилась, – сказала она. – На такой высоте в птицу хочется обратиться. Как иногда по ночам, во снах…

Василий слушал волков и смотрел на яркую луну.

– Как же послы иноземные до тебя добираются, господарь? – спросил он.

Его отвлекла от горьких дум ночная перспектива гор и та невероятная высота, на которой они вдруг оказались.

Петр Мушат согласно кивнул:

– Верно говоришь, княжич. Столицей мой родовой замок быть никак не может. Он в кольце гор, – Мушат кивнул вперед, – до него еще доберись! Поэтому я сейчас Тронную крепость в Сучаве строю, прямо в центре городишка, на невысоком плато, чтобы было и куда послам приехать, и окрестным жителям куда податься, коли враг рядом окажется. Строители мои сейчас как раз Замок господаря завершают в центре крепости. Послов там буду заморских принимать. Если и уступит моя новая крепость кому, разве что Константинополю. Я вас туда еще свожу, в Сучаву мою. Ну что, насмотрелись? Возвращаемся?

Они вернулись в тепло, где в гигантском камине жарко горели целые бревна, трещали, бросались из пылающего чрева колкими огоньками. Вернулись за богатый гостеприимный стол. К тому времени и новые блюда принесли – все больше мясные, рыбные и сладкие пироги, горячие, только что из печей. Холодок выветрился, вино вновь загуляло по жилам. Но Василия в очередной раз охватила безнадежная горечь.