Дьма Морозов – Воркута. Лестница А Холодный Рассвет (страница 1)
Воркута. Лестница А Холодный Рассвет
Воркута. Лестница А
В 2020 году двое молодых людей, не имевших ничего, приехали из Челябинска в Воркуту — землю вечных морозов — всего лишь за тем, чтобы заработать на собственную квартиру за минимальную цену. Они поселились в заброшенном пятиэтажном доме, который пустовал пятнадцать лет, боролись за выживание в сорокаградусные морозы, еле сводили концы с концами, сдавая металлолом и берясь за любую подработку. Однажды они случайно спасли местную девушку Настю, обладающую непокорным характером, а затем познакомились с молодым полицейским Димой, который добровольно перевёлся из Москвы в этот захолустный город. Четверо людей разных судеб, каждый со своими тайнами, объединились в этом забитом миром увядающем промышленном городе, чтобы вместе противостоять морозу, насилию и трудностям выживания — и собрать из холодных руин единственное тепло и надежду.
Глава 1 Воркута.
Сибирский морозный ветер никогда не бывает ласковым, особенно здесь, в Воркуте — на клочке земли, забытом Богом у самого края Полярного круга. Январь 2020 года. В большинстве городов европейской части России ещё царит новогоднее оживление: толпы туристов, не остывшая праздничная атмосфера. Но в Воркуте, затерянной в Республике Коми, несмотря на приток редких гостей, большая часть города по-прежнему погребена под снегом толщиной более метра — не хватает людей для уборки. Свинцовое небо нависает низко, словно тяжёлая, пропитанная ледяной водой ветошь, готовая в любой момент обрушить на землю новый заряд колючего снега. Ветер с севера несёт ледяную крошку, режет лицо, будто тупой нож; даже выдыхаемый воздух мгновенно превращается в белую дымку и тут же исчезает, разорванный в клочья яростным ветром. Всё здесь — изнутри и снаружи — пронизано леденящим чувством заброшенности и одиночества.
В этот момент к перрону, тяжело дыша, подползает поезд — одна из немногих нитей, связывающих этот угасающий шахтёрский городок с внешним миром. Вагоны набиты людьми с окоченевшими лицами, закутанными в тяжёлую зимнюю одежду: кто-то возвращается домой с рюкзаком за плечами и безысходностью во взгляде; кто-то — приезжий, потерянный и уставший после долгой дороги, с выражением растерянности на лице. В тамбуре два молодых парня жмутся друг к другу, пытаясь укрыться от пронизывающего ветра, проникающего сквозь щели дверей; даже краткое ощущение тепла кажется недостижимой роскошью.
Старший из них — Игорь Васильевич Соколов, двадцать два года, рост под метр восемьдесят пять — среди российских парней его возраста выглядит очень внушительно. Он худощав, но в нём чувствуется жёсткая уличная закалка. Короткие светло-каштановые волосы взъерошены, мокрая чёлка прилипла ко лбу; из-под неё сверкают яркие глаза — в них и смекалка, и упрямая решимость. Одет по-простому: выцветшая чёрная кожаная куртка в обтяжку, под ней — заношенный серый свитер в катышках, тёмно-синие джинсы с протёртыми коленями и тяжёлые мартинсы, облепленные грязью и снегом. Даже в тесном и грязном вагоне он то и дело поправляет волосы, изо всех сил стараясь сохранить остатки жалкой, но упрямой привлекательности.
Рядом с ним — его земляк и младший товарищ Семён Николаевич Морозов, двадцать один год, ростом ниже Игоря на полголовы, полноватый. Круглое лицо с испуганными глазами делает его похожим на простодушного и даже трусоватого парня. Он закутан в слишком просторную старую ватную куртку; шапка натянута до самых бровей — наружу торчит только красный нос и дрожащие губы. В руках он судорожно сжимает потрёпанный брезентовый мешок: всё их имущество — несколько смен белья, пара чёрствых кусков хлеба да бутылка с холодной водой.
— Игорёк... мы... правда тут останемся?.. — голос Семёна дрожит и срывается на плач; зубы стучат от холода. Он смотрит через заиндевевшее окно на бескрайнюю белую пустошь за окном — ни одного деревца — и глаза его мгновенно наполняются слезами. — Тут слишком холодно... в десять раз хуже, чем дома... говорят, тут на улицах почти никого нет... как мы заработаем? А если не заработаем — даже на обратный билет не хватит...
Игорь косо смотрит на него и легонько хлопает по круглой голове — не сильно, но с той непоколебимой уверенностью, что бывает только между земляками; в голосе слышится и раздражение, и скрытая теплота:— Семёнушка, ну будь же мужиком! Распустил нюни как баба! Дома у нас что? Кроме как по удаче попасть на крупное предприятие — никаких перспектив. В Челябинске мы максимум на подработках перебиваемся, образования у нас нет. Там весь год только на еду хватает; если остаться — так и проживём всю жизнь в пригороде, ни квартиры нормальной, ни семьи...
Игорь резко выпрямляется: пусть ветер всё так же хлещет по шее, но он держится так уверенно, будто всё уже решил; в глазах горит одержимость будущим и отчаянная решимость:— Да, Воркута холодная. Многие говорят: город умирает. Говорят: глухомань. Но ты вспомни: при Союзе это был настоящий шахтёрский центр! Даже дохлый верблюд больше лошади! Здесь полно брошенных возможностей! Местные считают работу слишком тяжёлой или грязной — мы возьмёмся! Считают копейки недостойными внимания — мы соберём! Если не бояться работы и шевелить мозгами — деньги будут! Я тебе прямо скажу: я здесь должен заработать хотя бы сто тысяч рублей и купить себе свой дом!
При упоминании о ста тысячах и собственном доме глаза Игоря вспыхивают жарким блеском. Он не просто так привёз Семёна в Воркуту наобум. Полмесяца назад в челябинском баре он услышал рассказ одного старожила Воркуты: хоть место и суровое, зато нет столько интриг и подковёрных игр; люди здесь простые и добрые; если не лениться и искать лазейки для заработка — копеечка идёт легче, чем дома, а старые дома стоят сущие копейки: за сто тысяч — а то и за восемьдесят! — можно взять себе хрущёвку с двориком на окраине Воркуты. Пусть дом ветхий — зато свой.
Игорь с детства рос без отца, мать вышла замуж и бросила его — так он стал безнадзорным дичком. Он вырос на улице, пробиваясь сам, учился мало, но усвоил главное: хочешь выжить и жить достойно — рассчитывай только на себя. Он сыт по горло скитаниями без угла, сыт случайными подработками в Челябинске, сыт косыми взглядами и положением вечного жильца. Его единственная мечта — собственное гнездо, где можно ни от кого не зависеть и не бояться, что завтра выгонят. И Воркуту он выбрал местом, где эта мечта сбудется.
— Но ведь восемьдесят тысяч рублей — Семён всё хмурился и, морщась, загибал замёрзшие красные пальцы: — У нас с тобой в сумме от силы три тысячи четыреста рублей, даже до десятки не дотягивает. Когда мы накопим восемьдесят? Да и жить нам негде, жратва на исходе. Как эту ночь перекантуемся?
Игорь слегка нахмурился. Он понимал, как сурова реальность, но не привык отступать при первой же трудности. Хлопнув Семёна по плечу, он твёрдо сказал:
— Поживём — увидим. Не верю, что Россия такая большая, а мы с голоду пропадём. Сначала сойдём с поезда, найдём самую дешёвую квартиру посуточно, а потом сразу — на поиски работы. Не пытайся объять необъятное. Сперва будем браться за малые деньги — копейка рубль бережёт. Не лениться, а там и до восьмидесяти наскребём.
Поезд наконец остановился. Из динамиков донёсся казённый голос: конечная — Воркута. Пассажиры зашевелились, потянулись к дверям с вещами. Игорь, таща за собой упирающегося Семёна, вывалился из вагона. Едва ступив на перрон, они попали под порыв ледяного ветра — Семёна чуть не сбило с ног, он едва не рухнул в сугроб.
Игорь подхватил товарища и окинул взглядом этот шахтёрский городок. В глазах мелькнуло удивление, но ни тени сомнения.
Вокзал Воркуты оказался крошечным. Бледно-голубые стены с заиндевевшими полупрозрачными стёклами — всё говорило о жизни города. Перрон обветшалый, штукатурка осыпалась, обнажая серые кирпичи. Они вышли на площадь перед вокзалом — вся в снегу, под ногами хрустело. У обочины жались друг к другу старые «Лады», заваленные снегом, будто брошенные много лет назад. По площади бродили редкие прохожие — хмурые, закутанные, низко опустив головы, никто не хотел задерживаться на морозе ни на секунду.
Дальше, насколько хватало глаз, тянулись хрущёвки — в основном трёхэтажные, самое высокое этажей пять-шесть. Лишь кое-где возвышались дома постройки восьмидесятых и нулевых. Стены тускло-серые, бледно-жёлтые. Узкие окна, многие разбиты, кое-как заколочены досками. Расстояния между домами непривычно широкие.
Они зашагали в город против ветра. Улицы ухабистые, всё в снегу. Изредка попадались шахтёры в потрёпанной робе — шли, втянув голову в плечи, с инструментами за спиной. Город был тих — только завывала вьюга. Казалось, его выбросили на обочину времени, и повсюду сквозила безысходная разруха.
— Господи, ну и дыра — Семён совсем скис, глядя на унылые пейзажи. Даже сил жаловаться не осталось: — Хуже нашей челябинской окраины. Там хоть озёра, купаться можно, деревянные домики уютные. А здесь — снег да старые коробки. Да и купаться всё равно невозможно — замёрзнешь насмерть!!
— Дыра — не дыра, зато тихо. Никто хлеб не отобьёт, — Игорь, наоборот, смотрел философски. Он потащил Семёна дальше, шагая решительно: — Сначала найдём ночлег, потом работу. Хватит рассусоливать — замёрзнем как собаки.